Идеальный герой Кутзее не сопротивляется социуму — он просто выпадает из него. Он живет вне круга обычных человеческих представлений, вне истории, вне морали. По сути, перед нами роман воспитания наоборот. К концу повествования Михаэл становится уже не вполне человеком, он может не есть и не пить — сон заменяет ему и то, и другое. Его сравнивают с дождевым червем, с насекомым (Андрей Степанов очень уместно вспоминает здесь бродское “сократиться в аскарида”). Он движется по “подвижной лестнице Ламарка” все ниже и ниже, превращаясь не в животное даже — в человекорастение.
Открытие Кутзее в том, что на нижней ступеньке этой лестницы героя ждет абсолютная свобода. Именно здесь в его облике начинают все отчетливее проступать черты святости, даже божественности — “существом, не рожденным смертной матерью”, называет Михаэла его “апостол”, врач лагерного госпиталя.
Кутзее переосмысляет важнейший образ модернистской культуры — образ “человека без свойств”. Расподобление, обезличивание, расчеловечивание оказываются спасением. Теряя индивидуальные характеристики, переставая быть личностью, человек обретает свободу. Собственно, Михаэл не столько полноценное живое существо, сколько функция свободы, вместилищем которой оказывается не его дух, а сам его организм, о чем свидетельствуют те же записки лагерного врача.
Свобода трактуется Кутзее как последовательное отсечение всех желаний, стремлений, привязанностей, отрешение как от абстрактных идей, так и от потребностей тела. Отсюда, кстати, постоянный интерес прозаика к образу Робинзона Крузо — человека, живущего на необитаемом острове одинокой минималистской жизнью.
В романе “Жизнь и время Михаэла К.” писатель нашел своего идеального героя. Теперь ему предстояло самое трудное — перенести этот идеал из условного мира ранних вещей в пространство реалистического романа. Попыткой такого переноса и оказывается самый значительный текст Кутзее — знаменитое “Бесчестье”. Именно здесь ключевые мотивы его философии — страдание, ведущее к отказу от себя прежнего и через это к свободе, имманентная виновность каждого человека, противопоставление цивилизации и природы — оказываются сведены воедино и испытаны реальностью Южной Африки в период после крушения системы апартеида.
О “Бесчестье” сказано уже достаточно много, однако, во-первых, любой разговор о Кутзее превращается рано или поздно в разговор о главной его вещи, а во-вторых, на фоне изданных “Амфорой” романов “Бесчестье” прочитывается несколько по-иному, чем раньше.
