“Сейчас это единственное, что у нас есть, — вера”, — писал в своей повести В. Некрасов. Теперь же вера — то главное, чего у нас нет. “Безумие какое-то — эта война в Чечне. Не могу понять, за что там борются? <…> За что отдал жизнь мой сын? Бывало, заговоришь с ним: „Сережка, куда ты собрался? Там же убивают…” А он полушутя: „Что такое? <…> Есть такая профессия — Родину защищать”. В ответ одно скажу ему: „Родины, сын, у нас уже нет — распродали ее и разворовали”” (“Война матерей” — рассказы родителей солдат, не вернувшихся с афганской и чеченской войны, записаны В. Бакиным — “Дружба народов”, 2004, № 12). “Сережка”, отправившись защищать родину, вдруг обнаруживает себя нападающим на чужую землю, вмешавшимся в совершенно чужое культурное и природное пространство. “Что он здесь делает <…> в этом чужом нерусском поле, за тысячу километров от своего дома, на чужой земле, в чужом климате, под чужим дождем? <…> Здесь же все нерусское, другое”; “К Чечне он не имеет никакого отношения, и ему глубоко по барабану эта Чечня. Потому что ее нет. Потому что тут живут совсем другие люди, они говорят на другом языке, думают по-другому и по-другому дышат” (Бабченко).
Это ощущение игры на чужом поле, этот подавляющий образ чужого пространства, которое уже само по себе, помимо местных людей, воюет против тебя, русского солдата, впечатляюще удалось воплотить “афганскому” прозаику Олегу Ермакову в романе “Знак зверя”. Афганское солнце, замораживающее дневные часы в мертвой знойной вечности, афганское лето, вмиг старящее ландшафт, афганские “звезды грузны, горячи, русские — бледнее и легче”, сеющая ужас догадка о слитности местных повстанческих отрядов с местной землей, которая им помогает: “Может быть, действительно они воюют на этих горах с духами? бесплотными и неуязвимыми духами гор?” В новых войнах нет фронтовой полосы — есть дома, улицы и рынки, приспособленные под атаку и оборону. Постом спецназовцев может стать бывшая школа, орудием чеченских боевиков — школьные качели, которые они заминировали (Прилепин). Пространство межнациональной войны — мирное, обжитое чайханщиками и цирюльниками пространство. Люди по-восточному неторопливо и со вкусом гуляют, бреются, пьют чай, угощают русских солдат бахлавой — но “кто же все-таки громит армянские дома?” (Гуцко). На чужой земле победы неуверенны, обратимы: “Город в руках федералов, — слышу я разговор в другом месте, — но боевиков в городе до черта. Отсиживаются. Днем город наш, ночью — их” (Прилепин).
