Не секрет, что новые войны проходят под знаком скрытности и видимой (или действительной?) бестолковщины. “Ничего никто не знает, бардак обычный” (Прилепин). Чаще всего тема преступно бестолкового ведения новой войны возникает в романе Прилепина. Публицистический пафос этих эпизодов тщательно замаскирован, аккуратно вписан в художественное движение текста — и все-таки правда о войне бросается в глаза, будто выделенная шрифтом газетной вводки. Противником расстреляны дембеля, отправленные в аэропорт уже без оружия. Пьяный прапорщик, стреляющий по своим. Задержка помощи, пренебрежение сообщениями о планах противника, недоверие солдат к командованию.
Такие особенности новой войны задают новое к ней отношение, немыслимое во времена Великой Отечественной. Так, для героя повести Некрасова ситуация боя, отчетливого присутствия противника желательней, чем скитание без дела вдали от линии фронта: “Хоть бы немцы где-нибудь появились. А то ни немцев, ни войны, а так, какая-то нудная тоска”; “отсутствие дела страшнее всего”. Высказывания совершенно безумные в нынешней войне. Герои современной прозы все, как один, хотят отсидеть положенные по командировке дни в бездействии. Страшнее всего для них именно “дело”, а уж фразу типа “Хоть бы „чехи” где-нибудь появились” в их устах представить почти смешно. “Главное, чтоб командир у вас был упрямый. Чтоб вас не засунули куда-нибудь в ... <…> у нас на пятнадцать человек — двое раненых — и всё. Потому что клали мы на их приказы”; “„Вот было бы забавно, если бы мы в этой школе прожили полный срок и никто б о нас не вспомнил...” — думаю” (Прилепин).
“Если бы солдат был сыт, одет и умыт, он воевал бы в десять раз лучше, это точно” (Бабченко). Логика немыслимая для Отечественной войны, когда кормила и грела идея о неотвратимом, само собой разумеющемся долге, когда силы удесятеряло не условие: “если — то”, а опрокидывание условий: “несмотря на то что — все-таки”.
