Однако, удачные или неудачные, книги Пелевина всегда представляют определенный интерес, заметно отличаясь в лучшую сторону от творений отечественных сочинителей постмодернистского круга, к которым его обычно причисляют. Ведь при всех его иронии, цитатности, интертекстуальности, создании виртуальных миров-симулякров, деконструкции любых идеологем, издевательстве над читателем и т. п. для Пелевина есть области небезразличные, вертикаль не равна горизонтали, или, выражаясь попросту, у него есть что-то за душой (пусть и должной отсутствовать у буддиста) помимо слов. Причем повторяет он это свое “настоящее” с настойчивостью и последовательностью, какие не всегда встретишь у наших писателей-традиционалистов и даже почвенников. Оно прочитывается во всех крупных текстах Пелевина и едва ли не во всех рассказах как инвариант одного и того же архетипического сюжета, — меняются лишь словесные оболочки. Есть некое неудовлетворительное состояние или осознание бытия, есть путь героя к выходу из этого состояния и непременно есть выход (не всегда в правильную дверь, бывают и ложные пути). Но если, говоря об универсальном сюжете инициации, вспомнить, что сейчас вряд ли найдется более ядовитый и насмешливый памфлетист-актуалист, чем Пелевин, любящий указывать на причины этого неудовлетворительного состояния мира, то естественно увидеть в его послании Четыре Благородные Истины, когда-то давно сообщенные всем живым существам принцем Сиддхартхой. И вот вам Пелевин — пусть шут и на восточный манер юродивый, но писатель религиозный по преимуществу. Его
