Я и в последние дни перед отъездом возвращался в нашу комнату через окно. Створки были приоткрыты доверчиво, как всегда. Все по-прежнему, толькоеене было. Я сидел на подоконнике и вспоминал, как две недели назад шел дождь и я сидел вот так же, свесив ноги на улицу, рядом сверкала и грохотала водосточная труба. И, глядя тогда на дождь, я понял, что люблю. Это был проливной дождь — быстрый, смешанный с солнцем. Не знаю, отчего я тогда не взлетел.
Потом я ходил с толстым томом Достоевского, аонабыла прекрасна... Потом мы познакомились — вместе ухаживали за одним котенком. Ходили на танцы — нет, не танцевали, просто стояли рядом, смотрели, как взрослые танцуют. Мне тогда захотелось немедленно научиться танцевать. В школе мы разучивали только полонез.
Я побежал в соседний корпус. Из радиоточки доносилась музыка. Я бросился к какой-то тетеньке, умоляя срочно научить меня вальсировать. Я не доставал ей и до плеча, но мужественно взял этот снисходительный урок. Краснел, пугался своей руки на женской талии, загребал ковер, наступал на ноги даже самому себе... Танцы в клубе тем временем закончились.
Спустя два дняонауехала. Ееувезли. Далеко-далеко. Ее город теперь тоже — заграница. Но разве это имеет хоть какое-нибудь значение?
Проснусь и бегу утром к морю.
...Нельзя рассказать о любви. И просить рассказать о ней тоже, наверное, нельзя. Ведь это не проза и даже не стихи... Это —любовь,о ней никогда не получится рассказать.
И все-таки я иногда достаю старую тетрадку и вписываю туда еще несколько приснившихся мне строк.
<p><strong>Тот циферблат</strong></p>
Волчкевич Максим Анатольевич родился в Москве в 1970 году. Окончил физический факультет МГУ. Преподает математику в одной из московских школ. Соредактор литературного альманаха “Окрестности”. Автор музыкального альбома “Ветер с материка”.
* *
*
Есть ужас на той высоте,
с которой уже не вернуться —
и страшно назад оглянуться,
к небесной поднявшись черте.
Так башня строителя ждет,
и камни стоят без раствора.
И небо сквозь стены собора
проходит, и ветер поет.
* *
*
Стрекоза летящая, чья длина
короче тени, строки,
написанной в полдень, — ты реешь на
расстоянии вытянутой руки.
За склонность к апории, чертежу
крыльев, интерес к
хищному времени — я слежу
твой слюдяной треск.
Как Леонардо, прищурив глаз,
набрав тишины во вздох,
я принимаю в который раз
летание на четырех
крыльях — парение в пустоте
выше тех скоростей,
где плоть невесома, на высоте,
где слышен шум лопастей.
И мнится мне, что пока он есть,
тот звук, хотя небольшой,
что их не четыре уже, а шесть
