— Петя, — почти закричала я, — что ты говоришь! Ты хоть раз бывал в домах престарелых, ты хоть знаешь, о чем ведешь речь? Это же все блеф какой-то, литературщина, вшивый какой-то романтизм! Ты ведь даже не представляешь, что это такое, как эти старички смотрят на всякого, зашедшего к ним с воли, что там у них в глазах — какая боль! какая тоска! И — мольба: “А ты меня к себе не возьмешь?”
“Смотрят прямо как моя мама, когда я приходила к ней в больницу, как моя Тутти, когда я с ней расставалась!” — подумала я, и в глазах тут же защипало, комок поперек горла встал.
— Ну, это еще не сейчас. Сейчас я еще не собираюсь, — примирительно сказал Петя. — А сейчас я, наоборот, с девушкой из Майкопа, двадцатилетней, на пять дней в санаторий еду. Познакомился с ней летом — милая такая, провинциальная. Так что в дом престарелых я как-нибудь уж потом.
“Нет, — подумала я, — это уже патология какая-то. Помрачение. Духовная болезнь — то собака у меня с какой-то дочкой сливается, то с умершей матерью”.
Высадила Петю с его чемоданом и поехала в храм к игумену, у которого обычно исповедовалась. Но проходивший мимо совсем молоденький иеромонах сказал, что он уехал на несколько дней, и тогда я попросила его дать мне совет. Мы сели на скамеечку в храме. Я принялась рассказывать, опуская подробности и тут же чувствуя, что слова становятся как-то не так, выходит какой-то идиотизм, в глазах юного батюшки светится полное недоумение и что надо начинать именно с архиерея. Как только он услышал слово “архиерей”, тут же благожелательно кивнул и приосанился. Рассказываю, а все равно у меня получается какой-то “анамнез”: ну, подарили мне собаку, — между прочим, далеко не все священнослужители, мягко говоря, в восторге от того, что собаку впускают в дом: она считается нечистым животным, и многие полагают, что после нее вообще надо освящать жилище, — а я не смогла ее держать у себя по обстоятельствам моей жизни, отдала — выхоленную и здоровенькую — моему собственному сыну, которому как раз такая собачка и нужна, а теперь плачу по ней, как по собственной дочери и матери одновременно: ты чего голову священнику морочишь, дурью маешься, делать тебе нечего! Тут люди с настоящими трагедиями к нему идут — со смертями близких, с болезнями, с разводами, а ты что!
— Вы не знаете, почему я так страдаю? — уже плача спросила я. — Ну, может быть, я тем самым отвергла… любовь?
— Да, — серьезно ответил иеромонах. — Вы отвергли любовь. Вам ведь кто ее подарил? Епископ!
