глянул на лист разлинованный.
Пальцы смычок предвкушают —
весело, весело, весело…
Так, нарываясь на выстрел,
пальцы в классическом вестерне
над кобурою нависли.
II. Largo e pianissimo sempre
насмешливый солнечный шприц
прогнал пробужденье по вене
и я машинально поверил
нестройному щебету птиц
рассевшихся важно окрест
так верит любитель нестрогий
разрозненным всплескам настройки
секунда и грянет оркестр
и властью музы2ки живой
сугробы последние стают
собачьим дерьмом прорастая
окурками жухлой травой
в безумии нет новизны
но помнить о музыке стоит
всегда даже если истоки
гармонии замутнены
III. Allegro: Danza Pastorale
Ещё трава вовсю не распрямилась
и талый лёд сплавляют по реке,
но отразился мир, дождём промытый,
в проснувшемся фасетчатом зрачке.
Он набухает тучами, роится,
сосёт из листьев клейкий сладкий сок —
бесплоден, как победы ассирийцев,
бессчётен, как египетский песок.
Уже Восток грозит грозою майской,
а важный Запад латами одет —
там, под хитином, молодая мякоть
упорно пробивается на свет.
Помилуй Босх их бравое кишенье,
обезопасив, удержать в холсте…
Жестококрылый насекомый шелест.
Переплетенье умыслов и тел.
L’Estat. RV.315
I. Allegro non molto
Осязаем и плотен,
зной ландшафт застеклил.
Капли сохнут в полёте,
не касаясь земли.
И природа парная,
ветви небу воздев,
дремлет, припоминая
тяжесть прежних дождей.
Чтобы хлынувший с неба
вертикальный поток
в пересохшие недра
впрыснул жизнь. А потом
с головою накроет
детский страх темноты.
Исполинский некрополь.
Тяжесть звёздной плиты.
II. Adagio
ночной туман над лесополосой —
и незаметно тлеющий торфяник
которым привкус гари привнесён
перерастает в пламень триумфальный
туман прохладный и горячий дым
неотличимы как любовь и похоть
столь нечленораздельно молодым
себя чудно2 под занавес припомнить
случайной искры некогда достало
чтоб тление подспудно нарастало
перерождаясь в яростный накал
с которым не управиться никак
кто ж знал что сколько ливней ни прольётся —
похеришь жизнь похоронишь жену —
подспудный жар уходит в глубину
и станет тлеть покамест не прорвётся
III. Presto: Tempo impetuoso d’Estate
Назойливые осы, таз с вареньем
и облаков закатное горенье,
присыпанное пеплом по краям, —
домашний рай не для таких, как я.
Переизбыток мошек и букашек,
кишенье жизни в собственном соку,
считай, необратимо обрекает
утрате вкуса всех, кто и2мет вкус.
Природа — Рим, где не уединиться,
а я от муравейников устал.
И слюдяное марево струится
над раскалённой белизной листа.
Но любопытен я. Мне с детства любы
прохладные глубины старой лупы.
И в тот кружок, что походя прожёг,
свершаю окончательный прыжок.
