Можно смело дописать: и труженик. Ведь нигилизм (антитеза власти) — это только разрушение старого. А раз разрушение, то сам по себе он — фикция, пустота. Розанов как человек, своими руками создавший благополучие себе и близким, особенно остро чувствовал подобную разрушительность нигилизма. Кстати, и Герье, сын выходца из Швейцарии, тоже пробивал себе дорогу в жизни самостоятельно. Уютный деревянный особнячок Герье у пересечения Староконюшенного и Гагаринского переулков, который хорошо знала интеллигентская Москва, был «заработан», а не получен по наследству, как и знаменитая петербургская квартира Розанова.
Но время все сожгло: и людей, и дома, и вещи. Уцелело самое хрупкое — письма.
Десять розановских писем к Герье были переданы его дочерью — Еленой Владимировной Герье — в Отдел рукописей РГБ (ф. 70). Два (самых личных) оставались в семье. Публикуемые теперь письма были пронесены через годы родственниками Герье — и их сохранение было намеренным, а не случайным.
Утаенные в семейном архиве, пережившие как автора, так и адресата, эти письма, как и тот, кто их отправил, тоже приходят из «безвестности».
Но, конечно, возвращение было бы невозможно без тех, кто, вероятно и не надеясь на такое возвращение, письма хранил. После смерти Герье письма находились у его дочери Софьи Герье (кстати, в наше время ее имя вспоминают в связи с историей теософии). Затем письма перешли к крестнице Софьи Герье
и внучатой племяннице историка — Софье Владимировне Зотовой. Именно ей приношу благодарность за предоставленную возможность опубликовать данные письма. А также за те часы общения, которые она мне подарила.
Орфография и пунктуация писем приближены к современным.
sub1/sub
<1914 год, середина октября>
Дорогой Владимир Иванович!
Стукачева1 уведомила меня, что скоропостижно скончалась Авдотья Ивановна2! Она была совершенно здорова, когда я видел ее весною, деятельна, живая, — без признаков сердечной болезни. Что же такое случилось с ней? Может быть, тромбоз (закупорка кровеносных сосудов) в мозгу или разрыв аорты. Но ее глаза так светились, она была полна таким сухим здоровьем (без Голицыных3 и прочее, без смирений), что казалось, «осень» ее протянется еще долго-долго. Просто не приходила на ум смерть, и я потом еле подумывал: «Надо еще увидеть Авдотью Ивановну и поговорить об Истории, о Карееве4 и о Стукачевой». И вот пока мы трясемся (извините за слово) в своих мыслях — приходят древние Парки и перестригают нить жизни.
О, как это ужасно! И ужасно за нее и за Вас, наш бедный Наставник, от которого поистине ушла
Подруга дней его суровых
как Пушкин говорит о няне. В смерти ужасающа и непереносима разлука. Ничуть не боль и не физическая смерть, но ужасное РАЗЛУЧЕНИЕ с кем СРОСЛАСЬ вся жизнь. Это ужасно, ужасно, ужасно. Только ослы-позитивисты не понимают этого. О, какие они ослы, эти позитивисты, и мне кажется, вся глупость их проистекает от этого одного — непонимания ужаса смерти.
