горстка и голос ее.
А еще будто пленный,
болью сдавленный взгляд,
что ни вещи, ни стены,
ни слова — не вместят.
* *
*
Кладбище Востряковское.
Летом или зимой
потребность, видать, стариковская —
прихожу, как к себе домой.
Слева родители; справа разветвленная родня маминого корня:
Моисей, Роза, Фира, Абрам, Лева, Роман…
все они когда-то приезжали к нам в гости на Малую Остроумовскую,
все сидели за большим столом,
в полутемной комнатке с одним окошком,
выходящим в подворотню…
Сейчас в том доме разместился магазин “Продукты”,
а в комнате — склад стеклотары.
Не страшно на кладбище.
Подровняю землю, подмету опавшие листья,
задержусь до поздних сумерек…
Не страшно… Представить себя здесь, за оградой, и там, где
они сейчас снова вместе.
* *
*
Старость — узилище зла.
Несть бедолагам числа
и на кромешных дорогах,
и в лучезарных чертогах.
За мириадами дел,
препровожденных на ветер,
близость твою проглядел.
Явных следов не заметил.
Я ли с тобой не дружил?
Ты ли со мною не зналась?..
Маму похоронил —
вот ты когда постучалась
из потайного угла.
Самый старательный недруг…
Что-то ты мне припасла
в недрах своих — напоследок.
Голос отца Александра
С кем это я, раздирающе душу, азартно
спорил во сне? И с полночи заснуть уж не мог…
Клавишу рядом нажал — светлый голос отца Александра
смыл нанесенную смуту, как горный поток.
Цивилизация наша, конечно, порочна.
Входит в нее техногенное детище прочно.
Нету покоя нигде, даже не снится покой…
Все же хвала ей за то, что и денно и нощно
есть очистительный голос его под рукой.
Ствол ясеня
Там, где давно их величество Случай шкодит и правит,
непостижимо в чудо поверить, что Бог не оставит.
Где под ногами пучина пузырится и шевелится,
самое трудное, как на скалу, на Него положиться.
Ствол искривленный, придавлен не лучшею долей,
жив изначально подспудною верой и волей.
Волею к вере, к живительной влаге, к небесному свету.
Вера и воля — надежней помощников нету.
Ну так и что, что у ясеня ствол искривленный!
Малое гнездышко птица свела и под этою кроной.
Крест, полумесяц, шестиконечная звезда
