— Будет, — отвечает Миша. Наугад. Не глядя. И точно. В кармашке для серебра — пара монеток. Пятерочка и рубль.
Все сходится. Все правильно. Так и должно быть.
И ни одной мысли о завтрашнем дне. Только обрывки фраз. Деревья без корней.
— Михаил Маратович, я вас лично прошу связаться с Геннадием Алексеевичем и решить этот вопрос...
Каждый понедельник начинается с планерки. В девять тридцать. Ровно. У Рогова в кабинете.
— Проблема, по моему мнению, не стоит выеденного яйца...
Когда она чужая. Кто-то придет и снимет ее с шеи. Сам на свою собственную повесит колокольчик. Удобно? Чрезвычайно. К сороковнику от этой сбруи звон в ушах. Коровья головная боль. От вечного перемалывания сухостоя в молоко. Однообразная и неизбывная, как белизна конторы. Офиса, пардон. Там, на Кутузова. Где все гипсокартон. Европа. Невидимые стыки крашеных обоев и идеальное рассеяние ламп дневного света. Везде достанут.
— Михаил Маратович, вы не на выезде?
— Нет.
— Зайдите, пожалуйста, к Рогову. Прямо сейчас. Виктор Андреевич ждет.
Мальчишкой Миша дороги не выбирал. Ходил прямо по траве. Ножничками. Шуршал. Брил, на пробор расчесывал. Под этими самыми деревьями, между этих самых кустов. Не оглядываясь. Напрямик. А сейчас только по асфальтовой дорожке. Зато с парой пакетиков в руке. И в каждом маленький секрет. Внутри. Сто граммов сливочного рожка.
Цена несвободы — шесть рублей пятьдесят копеек. Счастливая, воскресная. Будничный горб дороже. Много дороже. Зато это первый год за последние пять, когда он не тянет. Не давит. По крайней мере в праздник. И по выходным. На этой стороне жизни. Он стал осознанной необходимостью. Так, кажется, учили. Осознанной — значит, расписанной и подытоженной. Только такую можно свернуть конвертиком, придавить ежедневником и забыть. Хотя бы до утра.
Тень сменяется светом. Миша выходит на набережную. К крутому обрыву. К чугунной ограде. Отец семейства.
— Привет.
Первой оборачивается Татка. Она маленькая и легкая — минимальное сопротивление среды.
— Мама, папа купил твои любимые.
А Ленка плавна и нетороплива. Сыр в масле.
— Себе не захотел?
— Нет. Мне лучше потом. Где-нибудь. “Невского”.
— И покурить. — Улыбка на Ленкином лице большая и хорошая.
— Ага, — кивает Петров. И оба смеются. Потому, что ей нельзя. Ни того, ни другого. И уже давно. С марта месяца. Когда они перестали ждать каждый своего. Чего-то. Разного. Миша и Лена. Муж и жена. Снова стали частью общего. Целого. Самым простым и естественным образом.
— Доктор сказала, что мне надо гулять по часу ежедневно.
