— Михаил Маратович, задержитесь на минуточку. Один вопросик к вам. Я тут списочек составляю на новогодние подарки. У вас же прибавление в семье?
— Да, девочка.
— Имя скажите, пожалуйста. Мне надо полное.
Вета.
Вета Петрова.
Светлана Михайловна.
РАСТВОРЕНИЕ
Девочка с ленточкой.
Спит на подушке. Два брюшка, четыре ушка.
— Татка, вставай. — Петров рисует. Маленьким яблочком Светкиной пяточки. Выводит сердечко на щеке своей старшей. Ромашку и розу.
— Вставай, малыш, пойдем маму встречать.
— Бесштанная команда, — сообщает Татка, не открывая глаз.
— Ты на себя посмотри. — Петров бубукает в нос. Большой чебурашка. Михаил Маратович. У мамы Лены научился так разговаривать. За Светку-Ветку. Семимесячный батон с большими и зелеными глазами.
— Неправда, — обижается Татка, семилетняя и синеокая, фыркает и с головой накрывается одеялом.
— Я в трусиках и ночнушке, — доносится из тьмы, из глубины.
“Ну так и есть, — думает Мишка, — значит, технически бесштанная. Все верно”.
Только за себя Петров не говорит. Молчит. Свободной рукой он берет стерегущего изголовье дочки барсучка. Красного и мягкого. Змейкой заползает в Таткин льняной домик и плюшевой мордочкой начинает тыкаться. Задабривать детскую ручку.
— Папа! — Ребенок сбрасывает одеяло и садится на кровати. — А ты мне разрешишь везти Веткину колясочку?
— Конечно! Бегом чистить зубы и лопать хлопья с молоком.
— Оом... — чмокает губами Ветка. — Аам...
Но хлопьев с молоком ей точно не надо. Мишка знает. Только что нарубалась овощной смеси. И кисельком запила. Маленький слоник.
Утренний горсад словно умыт газировкой. Блестит и благоухает.
— Завтра семнадцатое. Семнадцатое мая, — сказала Ленка вчера вечером.
— Да, — кивнул Петров, перещелкивая программы пультом. — Суббота. Ни футбола, ни тенниса. “Россия-Спорт” называется.
— Дурачок. — Ленкины пальцы ныряют в Мишкин чуб. Крепок. Не оторвать. Да Ленка и не старается.
— Дурачок, — повторяет она, целует Мишку в щеку и идет спать. Завтра у нее две пары. С восьми утра. Две лекции подряд. Одна за другой.
И ведь действительно идиот.
Когда же это было? Двенадцать лет тому назад. Тысяча девятьсот девяносто первый. Золотая цифра столетия с центром тяжести точно посередине. На оси симметрии. Год — двухмоторный самолет. Не на крыльях ли его, единичках, явилась эта идиотская потребность считать приметы и опасаться знаков? Такая нелепая отцовская привычка, страсть, вдруг оказавшаяся, неожиданно ставшая частью тебя самого?
