Задним числом, когда на сцену выходят “хитники” — нелегальные старатели в Уральских горах, зашифрованных под “Рифейские” (древнегреческий топоним для неизвестной гряды на далеком севере у края ойкумены), — становится понятна даже цель испытания: как ползет из последних сил вверх по руслу безымянной речки изможденный отряд искателей самоцветов, искусанный мошкарой, истомленный неудачами, подъедая скудеющий ежедневный паек, чтобы найти в конце пути неслыханную жилу корундов (рубинов), так и читатель должен пробиваться сквозь томительно-вязкую плотность слов, чтобы прорваться к смыслу. Метафора, развернувшаяся на добрую сотню страниц, наконец-то становится понятна. Один из тезисов романа — за все, решительно за все в жизни необходимо платить, и романтика “хитбы” — не в случайной даровой удаче (как выяснится, и удача даровой не бывает), а в дерзости самостоятельного выбора, в реализации прав личности в том числе и на эскапизм — из мира, где все рассчитано, определено и распределено, в мир, где есть место случайности, следовательно — судьбе...
Тема судьбы и есть смысловое ядро романа. Но она понимается здесь ни в коем случае не как античный рок, зависший над головой вроде грозовой тучи, откуда в нужное время ударит молния и пригвоздит почерневшее тело к земле, а скорее в экзистенциалистском смысле — как нечто, хранящееся “где-то” в свернутом виде, что необходимо любой ценой заставить выявиться и осуществиться, поскольку нереализованная судьба — это мнимость, виртуальность и небытие как таковое.
