Ему посчастливилось приобрести по случаю маленькую квартирку — и он стал планомерно делать из нее кафкианскую нору и полигон для испытаний судьбы. Ни единому в мире существу он не открыл тайны своего убежища. Он рассчитывал на то, что в точке, где постулируются лишь недеяние и одиночество, должна сконцентрироваться метафизика, если таковая вообще существует за границами этого мира. Если Бог есть, он должен проявить себя именно в такой точке — ибо здесь больше ничто проявить себя не может. Пустота либо останется пустотой — либо неизбежен Большой Взрыв. И тогда начнется отсчет времени, события пойдут своим чередом, туман отступит и смысл бытия прояснится и станет наконец-то прозрачным.
Через Тамару в повествование, точнее, в замкнутый круг обступившего Крылова плотного, вязкого, непрозрачного бытия проникает новое течение — но отнюдь не свежее, напротив, грязно-мутное, отдающее трупным запахом тухлятины и гнильцы. Это мир денег и бизнеса, мир элиты и власти, выгребная яма всей скверны мира — Славникова, точно взяв за образец “Капричос” Гойи, выстраивает галерею мерзких уродов, гораздо худших, чем минералы-инвалиды эксцентрической коллекции Анфилогова: те впечатляли своей болезненной красотой, эти же однозначно гадки.
Но все эти вершители судеб мира — мнимые величины вроде кэрролловской колоды карт, потому что призрачен и виртуален сам мир 2017 года. Не забудем, ведь мы имеем дело с антиутопией. Отметим, хотя речь будто бы идет о неком неназванном Городе (в котором по разным приметам можно безошибочно узнать Екатеринбург), на самом деле, конечно, обобщение простирается до дальних уголков страны и — может быть, в некоторых аспектах — даже всего мира. “Мир как супермаркет” — назвал свое эссе Уэльбек. Да, в этом смысле — несомненно, всего мира.
