Бесследные же и беспамятные превращения “Оленькиных мнений” — не от убогости или нищеты ее самости, а от полноты отдания настоящему, от неистощимости самой нескудеющей материи любви, в которой нуждается каждый ей встретившийся. Нуждается — сам порой не ведая — не столько в полезном подспорье делу и деятельности или помощи в устроении быта, сколько в утолении печалей или утешении в горечи дней. Обоснованная же любовью и искренне сопереживающая всякому в ней нуждающемуся, душа женщины становится столь пластичной и полнится таким сюжетным разнообразием чувств, что без труда вмещает в себя и то немногое, чего алчет и чем горделиво дорожит мир и ум мужчины. А именно: похотью власти, удачи и стяжанием успехов честолюбия.
Она смиренна и слишком далека от помышлениясвоей волейдоставить “недостающее” в личность каждого нового спутника или с досадой пренебречь содержащимся в ней “лишним” (как это с непреложностью воспитательского замысла проступает в любви Ольги к Обломову в гончаровском романе). Иначе говоря, оплодотворив и обеспечив “ненастоящее” ролей, притворств, деловитости или немощной тоски мужчины всем подлинным достоянием своей любви, Душечка помогает ему сохранить доверие к самому себе и этим доверием утешиться и укрепиться.
А потому, допустив этот корневой, жизнетворный нерв ее поведения как призвание и сердцевину смысла ее жизни, замечаешь, например, что знак сословной черты портрета Душечки — “дочь отставного коллежского асессора”-— лишь невольная привычка стиля, кивок почтения в сторону давно канувшей “натуральной школы”.
Зато имеет решающее значение другая — психологическая, душевно особенная — черта ее портрета: “Оленька слушала Кукина молча, серьезно, и, случалось, слезы выступали у нее на глазах. В конце концов, несчастья Кукина тронули ее, она его полюбила”. Несмотря на это характерное для чеховской ироничной интонации “в конце концов”, что призвано снизить тон и чувство, проступающие в первой фразе, здесь искренне звучат простые слова, смысл которых определяет подспудный, избегнувший иронии, прямой смысл рассказа в целом: “...несчастья тронули ее <…> полюбила”. Другая, пробившаяся сквозь иронический слой повествования, фраза этот смысл продвигает глубже, к самим корням образа: “…и на лице у него всегда было написано отчаяние, но все же он возбудил в ней настоящее, глубокое чувство”.
