И вот все ее черты и свойства однажды сходятся вместе. Сходятся, чтобы выразительно неизбежно проявиться в последней — не “мужской”, а “отроческой”, так сказать, — доле рассказа, где Чехов, оставив былую иронию, с откровенно искренним участием описывает отношение Душечки к десятилетнему гимназисту, нежданно-негаданно осветившему ее тягостное безлюбье как неутоленное материнство. Именно здесь собирается воедино и является целиком образ ее любви как великодушной нежности и бескорыстия, а главное — как всепроницающей веры. Естественной веры в любовь как во благо отдания и жаления.
Равной, а то и более полной мерой такая совместность чувств (вкупе с чувством жертвенного — по отношению к общему с Обломовым сыну Андрею — материнства) суждена природой и Агафье Матвеевне Пшеницыной. Истинной, но так по сию пору и не оцененной героине той “философии любви”, что не только психологически существенно разработана мыслью Гончарова, но и воплощена в образно-смысловые обстоятельства его романа. Так, например, о Штольце, чьи мысли нередко совпадают с выверенными сердцем убеждениями автора, не напрасно сказано несобственно-прямой речью следующее: “Много мыслительной работы посвятил он и сердцу, и его мудреным законам. Наблюдая сознательно и бессознательно отражение красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя
вокруг себя, подвигаясь в жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь с силою архимедова рычага движет миром; что в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой истины и блага, сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении”. Именно этой самой неопровержимой истины и этого чудесного блага отпущено хозяйке “домика на Выборгской” полной мерой.
