Происходящее напоминало известную картину, на которой окружение Петра I с трудом поспевало за своим стремительным лидером: на каждый шаг Печенкина приходилось три–четыре шажка всех остальных. Его приветствовали на бегу, подобострастно шутили и обращались с просьбами — и, хотя Владимир Иванович никого не слушал и не слышал, его все равно приветствовали, подобострастно шутили и обращались с просьбами.
— Отдыхаем культурно! Весело, но без мордобоя! — шутил Печенкин под общий чрезмерный смех и раздевался на ходу: шелковый черный пиджак, яркий галстук от Версаче, полотняная белая сорочка — все это подхватывали на лету случайные люди слева и справа, и только большой пистолет в мягкой кожаной кобуре мгновенно очутился в руках Седого.
У Печенкина была крепкая, в жесткой рыжеватой шерсти грудь и чуть располневший живот.
— Патрик Лесаж, Владимир Иванович, журнал “Экспресс”. Вы обещали интервью. Завтра он улетает, — напоминал, убеждая, спешащий рядом Прибыловский.
Печенкин глянул вбок и вниз и обнаружил там иностранца — в джинсах и свитере, мелкого, с грязными волосами, прыщеватым лицом и нездешними глазами. Чужак посмотрел вызывающе и требовательно и что–то залопотал. Владимир Иванович поморщился и обратился к референту:
— Какая это страна?
— Франция, — доложил Прибыловский.
Печенкин усмехнулся.
— Как говаривал мой друг Желудь, Франция — последняя великая нация, которая думает, что она последняя великая нация. — Он засмеялся, и все, кто были вокруг, тоже засмеялись, хотя многие и не расслышали остроту.
Прибыловский сдержанно улыбался. Француз смотрел снизу нахально и зло.
— Он мой друг, Владимир Иванович, — сказал Прибыловский.
Печенкин пожал плечами, сдаваясь:
— Ну если друг... Мужская дружба для меня святое. Вообще–то я интервью не даю, зарекся. Переврут все, ходишь потом как оплеванный. Ваши еще любят про уборные писать, уборные у нас грязные... Дались им эти уборные... Всем отказываю! Японцам только не отказываю. Эти так напишут, что никто не прочитает. — Владимир Иванович снова засмеялся, и снова засмеялись следом все вокруг.
Прибыловский сказал что–то французу по–французски и вновь обратился к Печенкину:
— Господин Лесаж готовит большую статью о философии нового русского бизнеса, точнее даже, о его идеологии...
— Идеология? — перебил Печенкин, еще больше оживляясь. — Идеология — это не ко мне. Это вон к губернатору. Он на идеологии собаку съел, двадцать лет просидел на идеологии.
