“Моя мама, — рассказывала Надя, — пережила в детстве блокаду и всю жизнь потом собирала оставшийся хлеб, подсушивала и складывала сухари в мешочки, пошитые из старых отцовских рубах. Кухня, сени, столярная мастерская отца были заставлены этими мешками”. — “А ваш папа в свою очередь не коллекционировал столярные стружки?” — кромсая ножом пробку “Алиготе”, поинтересовался Владимир Максимович. Надя сердито передернула плечами. “Ну ладно, не отвечайте, я уловил вашу мысль. Не скажу, что я особенно остро переживал книжный голод. Классику их книжный станок печатал исправно, и я бы не ощущал особого недостатка в книгах, кабы не мои огромные аппетиты...” — “Говорят, — продолжала Надя, — вы никому не даете читать ваши книги”. — “Никому”, — с удовольствием подтвердил Владимир Максимович. Надя озадаченно помолчала. “И мне не дадите?” — наконец душным грудным голосом произнесла она. “Что вас интересует?” — “Да хотя бы вот этот сборник Клюева, вы так трогательно рассказывали об опальном поэте...”
В назначенный день Георгий вошел на территорию наполовину акционированного предприятия и зашагал по лабиринтам с матовой подсветкой, минуя кадушки с искусственными пальмами, столы с вооруженной охраной, кабинеты с бронированными дверьми. Звук его шагов углубляла какая-то хитрая акустика, подобно шептальной стене в китайском Храме Неба, превращавшей человеческое дыхание в шум прибоя. На каждом коленце лабиринта он предъявлял пропуск; охранник кивал, вежливо указывал рукой направление и снимал трубку, чтобы сообщить о передвижении Георгия другому охраннику. Георгий оказался в большой приемной Пыхалова, человека, который был ему нужен и которому он тоже был нужен для того, чтобы оказать любезность одному его знакомому московскому фикусу, попросившему за Георгия.
