Буквально на следующий день Леон повез меня в противоположную сторону, в Синайскую пустыню. Пустыня — это грандиозное, впечатляющее зрелище: бесконечные барханы, выветренные скалы, оранжевые пески до горизонта. Абсолютное безлюдье.
И вдруг перед нами оказались какие-то рваные не то шатры, не то навесы, дюжина верблюдов около них.
— Что это, Леон?
— А это бедуины, они здесь кочуют.
— Давай остановимся и поглядим.
— Давай.
Мы выбрались из “мерседеса” и подошли к наименее дырявому шатру, полагая, что в нем проживает главный бедуин. Леон попросил меня подождать в машине, а сам пошел на разведку со своим неполноценным арабским. Впрочем, буквально через пару минут он сделал приглашающий жест и позвал меня в шатер. Я вошел. В шатре вокруг лежащего на подстилке верблюда сидело человек восемь или десять. Леон указал на старика в длинной, до пят, рубахе. Это и был самый главный бедуин.
Нас тут же стали угощать лепешками и кислым молоком вроде грузинского мацони. За полчаса беседы (переводил Леон) я убедился, что эти люди никогда ничего не слышали ни о России, ни тем более о Москве. Средиземное море они еще кое-как себе представляли, но уже в существовании Европы сильно сомневались. Потом они спросили нас, кто мы такие. Леон объяснил, что он доктор, — это им было понятно. Но я, как ни старался, ничего толкового объяснить им про себя не мог. Журналист, писатель, киносценарист — кто это? что это? — они не могли взять в толк.
Тогда я наконец сказал правду:
— Я — поэт. — И чтобы им было понятнее, прочел самое короткое свое стихотворение из двух строф.
Леон перевел. И вдруг — о чудо! — они поняли. И старейшина, отчего-то радостно улыбаясь, разъяснил: “А-а, поэт! У нас тоже был поэт, лет десять назад. Мы продали его в рабство в другое племя”.
А сидели они около верблюда, потому что тот заболел, и его взяли в шатер из уважения и сострадания...
...Впервые же я попал в Израиль вместе с московскими поэтами, если не ошибаюсь, в феврале 1990 года. Жили мы в роскошной гостинице “Мишкенот-Шаананин” с видом на старый Иерусалим, а приехали на Всемирный поэтический конгресс. Это было время очередной арабской интифады, и поэтому нас, участников конгресса, усиленно опекали. Поначалу кроме находившегося по соседству с нашей гостиницей современного “Хилтона” и каких-то зданий новой архитектуры, где проходили поэтические чтения, мы ничего не видели.
