Года два спустя после одесского знакомства встретились мы с ним в Москве. Измученные городской суетой и тридцатиградусной жарой, мы отправились в бассейн “Москва”, тот самый, которым большевики более полувека подменяли храм Христа Спасителя. Поплавав в тепловатой водичке, мы вылезли на поребрик и стали приглядываться к окружающей публике. Ничего замечательного мы не разглядели и хотели уже было снова нырнуть, но тут недалеко от нас из воды выкарабкались две девицы спортивно-продвинутого образца.
Проблема знакомства с девушками в те отдаленные времена была совсем не так элементарна, как нынче. Все-таки у Мака было некоторое особое преимущество — его мускулатура. Что-то было в ней привлекательное и обещающее для девичьего сердца. Короче говоря, разговор со спортивными девицами кое-как завязался. Они и впрямь оказались спортсменками — волейболистками-разрядницами. Впрочем, ни телефона, ни адреса они оставить не захотели и собирались вот-вот улизнуть по своим делам.
— Сейчас я их задержу, — шепнул мне Мак.
— Каким образом?
Он не ответил ничего, а только указал на десятиметровую вышку для прыжков в воду.
— Не залезай высоко, три метра — максимум!
— Нет, я прыгну именно с десяти.
— Это безумие! Ты прыгал так когда-нибудь?
— Нет, не прыгал. Сейчас прыгну.
— Ты разобьешься...
Но Леонид уже не слышал меня — он направлялся к вышке. Девицы заинтересованно следили, как он карабкается на самую верхотуру. Взобравшись, Мак постоял там три или четыре минуты.
— Не стоит, не надо, — вдруг затараторили девицы, почему-то обращаясь ко мне.
В эту секунду он прыгнул, и даже не “солдатиком”, а вниз головой. У меня оборвалось сердце. Но вот он вынырнул, однако к трапу не подплывал. Лицо его свело в ужасающую гримасу боли. Наконец он вылез. Грудь, спина, ноги были покрыты множеством кровавых капель. Могучий, железный человек, он еле стоял на махровом полотенце.
— Зачем ты это сделал? — спросил я.
— Так просто, чтобы доказать им...
Он был суперменом, и все должны были убедиться, что он самый сильный, самый мужественный, самый талантливый.
Через неделю я зашел к нему на Якиманку. Он снимал там крошечную темную комнатушку, окнами на помойку. Выяснилось, что отец больше не поддерживает его, что ведет он полуголодную жизнь, что-то пишет, ходит по редакциям, за редким исключением — тщетно. На тумбочке я увидел несколько плиток, но не шоколадных, а со странным названием “Гематоген”.
— Что это? — поинтересовался я.
