Романтическая традиция, узаконившая “авторский персонаж” как нечто само собой разумеющееся, предполагала, что персонаж этот — поэт.(“Мой приятельбыл самый простой и обыкновенныйчеловек, хотя и стихотворец...”)В нашем случае родовое определение локально уточняется: Стах Перфецкий, как прежде Отто фон Ф., как еще прежде Мартофляк,— украинский поэт. Московских рецензентов это обязательное уточнение, как правило, раздражает, хотя что-то подобное уже было:
Ich bin ein deutscher Dichter
Bekannt im deutschen Land3.
Хрестоматийная цитата из “Heimkehr” могла бы стать тональным эпиграфом к “Перверсии”, хотя американский украинист Юрий Шерех по тому же поводу вспоминал гейневские “Reisebilder” (“Путевые картины”). Тот же эпиграф, но с иным несколько смыслом был бы вполне уместен в “Московиаде”: украинский поэт Отто фон Ф. экзистирует в Москве, именуясь знатным немцем, что может показаться странным, но на то бездна причин, — я знаю по меньшей мере три. Этот персонаж, пребывая в столице агонизирующей империи, ощущает себя иностранцем (“американцем в Париже”), он наблюдает с иных берегов, “немец” для славян — тотальное определение иностранца (не местного, немого, говорящего иначе). Этот персонаж, пребывая все там же, наследует чертопольскому Мартофляку, напоминая тем самым о своем имперском же происхождении: он уроженец другой империи, тоже бывшей, — Чертополь (Станислав, переименованный в Ивано-Франковск) — окраина Австро-Венгрии, империи Габсбургов. Наконец, “немец” — это опять же автобиография, это детская кличка и второй язык.
Если же вернуться к реальной литературной биографии украинского писателя Андруховича, ее вехам и датам, уточним, что “патриархом” он наречен был лет десять назад, в день своего тридцатилетия:
“...13 марта 1990 года, по случаю своего тридцатилетия, я удостоен был сана Патриарха Бу-Ба-Бу. Этот сан следует отнести к не вполне духовным: в сфере интереса вышеупомянутого Патриарха исключительно „точки пересечений”, т. е. „переходы духа в материальное”. Все, чем занимаюсь я в литературе, можно в конечном счете свести к таинственному, едва ли не маниакальному нащупыванию этих мучительных и сладких „точек”, быть может, хоть что-то из написанного мною по сей день тому свидетельство, так я надеюсь...” (“Автобиография”).
