— Она смеется над тобой, смеется! — закричала Катя и побежала от нас.
— Догоняй, ширинка, — сказала я остолбенелому кавалеру.
— Если человек интеллигентен, то это не значит...
— Садиться на цепь и демонстрировать свой кривой отросток, — кричала я. — И вали отсюда!
— Скажите еще: “Козел!” — насмешливо посоветовал кавалер. — Это ваша лексика.
— И не подумаю. На козла смотреть после перформанса и тебя — одно удовольствие.
Господи! Когда это было? Полгода тому, а кажется, лет сто семьдесят. Где–то там, в Германии или еще где, у этого недопеска родится сын. И это будет мой внук. Меня откуда–то снизу охватывает счастье, что есть мальчик Алеша, есть на свете Сашка и есть куда бежать моей девочке–дурочке. Боже, спасибо тебе за это! Но тут же я вспоминаю Раису. И уже не счастье, а ужас охватывает меня, меня всю, потому что лежит сейчас в постельке писательница Нащокина, которая может быстро печатать одним пальцем, может ногой отшвыривать деньги и может погубить в одну секунду большую и хорошую семью. Как их спасти? Куда их спрятать от этой “пляди”?
Я — Саша
Мы заколотили ящик. Сбоку, на полу, лежала стопочка того, что не влезло. Не влезли поэты. Ни Фет. Ни Хлебников. Ни Клюев. Ни Мартынов. Из тоненьких и беленьких женщин втиснули Юнну Мориц. Ахмадулина кривовато улыбнулась нам с пола, подтверждая правильность нашего выбора. В последнюю минуту, согнув книжку вдвое, Катя положила какую–то Веру Павлову.
— Не знаю такой, — сказала я.
— Я могу вам оставить, — ответила Катя.
Невесомость — это фуфло.
Все живое имеет вес.
Все любимое тяжело.
Всякой тяжести имя — крест.
— Она мудрая, и хитрая, и насмешливая. И никого не обижает.
— Я найду ее тут, — сказала я. — Хотя как странно, что ты мне прочитала именно это. Совпадаю.
— Нет, я вам оставлю. — Она вынула гнутую книжечку и стала смотреть на оставшуюся стопку. Я загадала, что она выберет. Загадала на Алешу. И на их совпадение. Но она ничего не взяла с пола, а пошла в комнату и принесла два забубенных рапана.
— Это Алеша мне привез, когда вы его отправляли в лагерь. Он еще не ходил в школу, и вы ему наврали два года. Когда мы поссорились, я их выбросила, а потом ходила на помойку и все перебрала руками. Нашла. А если бы не нашла, спрыгнула бы с крыши. Мне тогда очень хотелось умереть об землю.
— Господи! — плачу я. — А мы, дураки родители, живем и ничего не знаем.
