— Не случайно, а намеренно, — говорит сестра. — Я подписала его как свидетель.
— И что там? — спрашиваю я.
— Ужас! — восхищенно говорит сестра. — Но не имею права рассказывать.
Я возвращаюсь в палату. Пакет с деньгами и стул лежат на полу — значит, исхитрилась жертва вечерняя двинуть стул ногой.
Беру его в руки и говорю:
— Хрен ты чего от нас получишь, старая сволочь. Каждая буква твоего доноса будет капать кровью исключительно на тебя.
Мне хочется ее убить. Боже, как я понимаю Раису, но тут я вижу, что она показывает мне язык, весь такой красный, в плоских горошинах овсяных хлопьев. Она смеется надо мной, сука. А у меня уже была замечательная возможность забить алюминиевую ложку с кашей ей в горло. Нащокина что–то и говорит. И через кашу, через паралич я все–таки ее понимаю.
— Пляди вы, — произносит она. — Все пляди.
Потом она с трудом сглатывает, хочет сказать что–то еще, но теряет сознание. Я кричу сестру, моля Бога о смерти русской советской писательницы Полины Нащокиной. Я прошу для нее не ада — райских кущ и чтоб те, кто озабочен пришельцами с земли, сделали ей хорошо и дали все, что она попросит.
Но она оклемалась через пять минут, а меня выставили.
