— Господи. Помоги ей! — бормочет служивый. Потом он лезет в карман и достает деньги. У него дрожат руки, когда он бросает их мне в полиэтиленовый пакет с портретом Киркорова, который глубокой глоткой обещает нам всем нечто по имени “шико дам”. Хотелось бы знать: съедобное это или несъедобное?
— Ей они сейчас нужнее, — говорит человек. — Лекарства теперь дорогие. А мальчиков я уже прикрыл. Даже не сомневайтесь... Скажите ей об этом. И еще... что я...
Он плачет, этот военком, и я даю ему чистый носовой платок. Но он достает свой, белее белого, он тихонечко хрюкает в него, а когда он подымает глаза, я вижу, что они у него синее синего...
— Почему мы не сразу делаемся людьми? — спрашиваю я.
— Хотелось бы знать, — отвечает военком и обращается к Кате: — У вас уже скоро?
— Успеть бы доехать, — смеется Катя.
— Берегите себя, — бормочет военком. Ну прямо ангелы поют в районе психиатрички. И отнюдь не злыми голосами.
— Кто он? — спрашивает меня Катя.
— Кто — кто, дед Пихто, — отвечаю я.
— И мама молчит, как партизан, — говорит Катя, но я не лезу. Давно знаю: если чего–то не знаешь — значит, тому и не надо знаться.
— Все не так, — говорю я. — Самое сладкое то, что скрывают и прячут. Хочется в это носом, носом... И рыть, рыть...
— Ваше поколение, — смеется Катя. — А все не так. Знание тут. — Катя подняла ладошку и как бы сдунула с нее перышко. — Знание всегда рядом, оно никогда с тобой не играет в прятки и тем более не побуждает делать лишнюю работу. Типа рыть. Надо слушать и слышать... Надо дышать в пандан ветру. Все уже было, и будет то же... Оглянись во вчера — увидишь завтра.
— Это чья философия — бедуинов или бабуинов? Или кто там бьет в колотушку?
— Не придуряйтесь дурой, тетя Саша. Ваше поколение гибнет оттого, что вы назло всем слепы и глухи. Вас жалко до спазм. Я боюсь за близнецов. Они остаются с двумя безумными поколениями — отцов и дедов. Одни будут сажать их на коней, другие будут с них стягивать... Разорвете мальчишек. Тетя Рая совершила побег. Не дай Бог, конечно, но в своей темноте она определенно зрячее вас.
— Ты вот это все говоришь, а я думаю об Алеше. Вдруг он не такой, как ты? Он, хочется думать, не считает нас монстрами.
— А я разве считаю? Я вас люблю всех. Но вы тяжелобольные. Гораздо тяжелее тети Раи. Вы сумасшедшие с правом голоса и созидания.
— Как бы ты с нами поступила, с такими?
