Следом сюжет переводится в ещё более личный план: Павел приходит к Игнату мириться: “Ты, Игнатий, зря на меня. Скажи мне, что я сделал худого — тебе, скажем, или Советской власти?” Игнат отвергает примирение, швыряет-разбивает принесенную бутылку водки: “Ты первый мой недруг! нам на роду было написано!” (Так что — конфликт частный.) И тут же садится писать анонимные доносы: “о классовой вылазке стариков, выпоровших молодого активиста”, и о бывшем помещике, “который занимается подстрекательством среди населения”. И “прямо в губернию, у него ещё раньше были запасены нужные адреса”.
Далее следует бессонная ночь Прозорова и его довольно натужные (под прямым влиянием Толстого написанные, никак не даётся автору этот дворянин) размышления, вроде: “вдруг с жестокой ясностью понял неумолимый закон времени”, “в чём же смысл жизни, если она всё равно кончится?”, “подумал об относительности всего и вся”, да ещё же “страдание от ускользающей нежности” к образу женщины “и от жажды видеть её сейчас, немедленно”. “Кому и зачем всё это нужно?”, “так невыразимо глупо всё на земле”. (И тут же, от полного авторского чувства — утренний полевой пейзаж.) Направляется в соседний церковный домик к глубоко старому, медленно умирающему благочинному отцу Иринею. Тот читает ему, атеисту, наставление о вере. Тут же является нынешний бесчинный полупьяный поп Рыжко, только что разваливший полевой молебен ради собственного купанья в кальсонах: “А кто виноват, что церковь обюрократилась? Народ давно отошёл от вас”. Так, коротким приёмом, автор извещает нас, что держит и эту всю проблему в памяти.
Но в памяти держало её и ОГПУ, и прикатившая в село чрезвычайная уездная
