Между тем роман — через не первую уже перегруженность избыточными малозначными сценами, да и вовсе лишними персонажами, занимающими немалый объём в ущерб существенному сюжету, — переносит нас от собственно сельских событий к делам и обстановке вологодского губкома. (Туда едет заведующий уездным финотделом, уже обвинённый “в потворстве середняку и недостаточной жёсткости в деле выявления скрытых доходов”.) В вологодском губкоме — всё симпатичные люди — и секретарь губкома Шумилов, он “по натуре своей мягок и терпелив”, и зав. отделом по работе в деревне, и “симпатичная зав. женотделом, всеобщая любимица губкомовцев”. — Однако из Москвы затаённо тянется, мол, какая-то непонятная смута. Например, Шумилов, занимая должность уже более года, почему-то всё не утверждён из Оргбюро ЦК. Исключённый же из партии “закоренелый троцкист Бек”, подписавший телеграмму в Москву о возвращении Троцкого из алма-атинской ссылки, — Контрольной комиссией восстановлен в партии “и снова шумит в Вологде и мутит воду, где только может”. Или потребовано отметить митингом провозимое через Вологду тело известного троцкиста Лашевича. Такова “атмосфера директив, которые поступали из центра за последнее время”, “некоторые непонятные” влияния сверху. Вот и перехваченное, скопированное для губкома, частное письмо троцкиста из Москвы с нападками на “сталинскую фракцию”: “честных партийцев из оппозиции сажают в тюрьмы”. В директивах из центра “постоянно подчёркивается важность работы с беднотой”, “ударить по кулаку!”. — Что это?.. “Какую ещё новую коллективизацию” затевают? Ведь “ленинский кооперативный план намного верней и надёжней, чем все эти левые лозунги”. Да вот что: стали пугать “правым уклоном в партии” (это — сталинским) и “примиренчеством” (тоже сталинским). (В чём, кажется, разногласий с троцкистами нет, это — “крайняя слабость работы по проведению налоговой кампании”, разъяснять “классовый характер налога”, “расширить обложение зажиточных”.)
