Странности, отклонения от обычного хода мысли, которые именно воспринимаются как отклонения, как сбои, диссонансы, — преображают известное в новое и пленяют воображение. Пришел чех, сел, погладил котенка, подумал о старости и сказал две фразы — о трудности жизни и трудности смерти: “Оттого, что ты дома, что грустен твой смех, / что невесел твой ветреный Кальман, / оттого и пришел, и раскланялся чех, / сел, где воздуха больше, где пальма…” Просто невозможно восстановить причинно-следственную связь между посещением чеха и тем, что “ты дома, что грустен твой смех” и т. д. Обманная логика. Не только пришел “оттого, что”, но и раскланялся оттого. Вот тут и начинают звучать “диезы для тонкого слуха”. Холодок вечности угадывается за кулисами этого стихотворения; как будто жизнь с ее уязвимым теплом увидена из какой-то необитаемой точки вселенной.
В “Записках по теории словесности” А. А. Потебни рассказан такой случай. Грек пел свою песню, спел и заплакал. Его попросили перевести, он сказал: “Сидела птица, сидела, потом улетела. По-русски ничего, а по-гречески очень жалко”. Музыка в стихах любит как раз те места, где теряется логика. Ее сестра — неожиданность.
Неожиданность, смелость… О них мечтает каждый пишущий и на какие только уловки не пускается, чтобы удивить. В сущности, все ведь испробовано: и алогизм, и перечисления, и повторы, и экзотические имена, и странные словосочетания — все это приемы с двухвековой седой щетиной. Можно вспомнить и Тредиаковского с его дикими словечками, и обэриутов (особенно Введенского) — характерное словоупотребление Дуды встречается и у них. Но принципиальная разница состоит в том, что у них мы часто видим самоценную игру с “далековатыми понятиями”, а у Дуды — окрашенное новыми красками лирическое волненье, музыку.
