“...Поэту вообще не пристали грехи...” Если это так, тем более! Скажи Ахматова эти слова самой себе, не назови она все случившееся “черным унизительным недугом”, “яростным вином блудодеянья”, перемешанным со святостью (“грешная, преступная, святая”), не поставь она между собой и нами неприступную стену, каменную перегородку, не просверли в этой стене маленькие дырочки...
Настоящая тайна всех стихов — одна и вовсе не сводится к “тайным знакам”, состоит она в том, что... сейчас я соберусь с духом, зажгу, так сказать,заветные свечи,заглянув зазеркалье...Эй, не тяни, не темни! Рискуя вас разочаровать, скажу: о чем бы ни писал поэт, его стихи, оказывается, должны быть написаны и про нас тоже. Только и всего!
Мы прикладываем чужие стихи к своему сердцу и произносим их от собственного имени. Боже мой, разве мы покидали “берег... туманный Альбиона”, разве ходили в атаку на речке Валерик, заходили на римскую виллу, спугнув ее вековую истому, сидели перед “устрицами во льду”, вспоминая острый запах моря? А нам кажется, что все это было с нами!
Хотя ее первая публикация относится к 1907 году, настоящий поэтический дебют Ахматовой состоялся в 1911 году, первая ее книга “Вечер” вышла в марте 1912-го. Интересно, как Толстой отнесся бы к этим прелестным молодым стихам, проживи он еще несколько лет? (Как бы отнесся к поздним — лучше не спрашивать.) Ведь могла же к его дочерям в руки попасть книга петербургской поэтессы! (Увы, мы знаем, к стихам они были равнодушны и Ахматову, кажется, так никогда и не читали.)
“Сжала руки под темной вуалью... / — Отчего ты сегодня бледна? / — Оттого, что я терпкой печалью / Напоила его допьяна...” Нет, вряд ли они бы ему понравились. “Терпкой печалью”, “искривился мучительно рот”... — он, наверное, назвал бы все это манерностью, поэтической красивостью...
А с другой стороны, мог бы вспомнить и такое: “Анна не отвечала. Кондуктор и входившие не заметили под вуалью ужаса на ее лице”.
Впрочем, еще лет за десять — пятнадцать до смерти он отрекся и от собственных художественных писаний.
* *
*
Бывает ли так не похожа сестра
На брата, как Анна, с прямою осанкой,
На Стиву, чья совесть сквозит, как дыра,
С его танцовщицею и гувернанткой?
Бывает, бывает! Кружись за окном,
Кусты засыпай, электрички, вокзалы...
Мы лучше, мы хуже, мы в веке другом,
Начитаны больше, и проще финалы.
Бывает ли так, чтобы книга бела
Была, как метель, что кусты заметает,
Чтоб так мы любили и дрожь нас трясла,
И жить разучились, — бывает, бывает !
Свободы задуман прирост и души,
