Наверно, впервые за эти страшные месяцы так лихорадочно заработал мой мозг. Ругая себя, что летом не настояла в военкомате, чтобы отправили меня на фронт (и осенью попытка была ненастойчивая — испугалась, что подумают, будто не хочу на окопы ездить), желая страстно встать в строй и делать дело, я вдруг придумала план и сказала Сергею Михайловичу:
— Отвезите меня в свою дивизию — скажете, что подобрали меня на Ладоге (там ведь сидят уезжающие, ждут транспорта, мне рассказывали).
— Не разрешено на машинах воинских подразделений привозить в воинские части гражданских. Эвакуированных возят к эшелонам специальным транспортом...
— Но ведь вы уже согласны были “бухнуться начальству в ноги” и признаться, что не жену, а знакомую девушку вывезли... Вы же сами сказали, что так сделаете, и это было бы меньшим проступком, нежели продолжать врать... Вот и скажете, что подобрали меня на Ладоге... Не заставят же отвозить меня обратно на Ладогу... А я попрошусь оставить меня солдатом или в медицинской части санинструктором...
— Не заставят, но отправят в тыл, — сказал С. М.
— Если не примут, я вернусь с попутной машиной в Ленинград, в другое место никуда не поеду.
— Думаю, что легче выехать из Ленинграда, чем вернуться. На то и другое нужен документ. И не в вашем состоянии все это превозмочь. Не забывайте о военном положении, на все передвижения нужны бумаги...
Но мой вариант меня воодушевил, дал силы. Я встала с кровати, поела каши и сказала:
— Милый, добрый Сергей Михайлович! Если хотите мне помочь, отвезите меня как “найденыша” в дивизию, в подразделение, где есть врач или фельдшер. Я верю, что стоит мне облегчить кашель, и я скоро окрепну и буду полезна. Я не подведу вас... Я согласна выехать только на фронт! И без лжи вашей начальству.
Сергей Михайлович согласился наконец на мой вариант. Это был последний час его пребывания в Ленинграде. Утро. 25 марта 1942 года. С. М. ждал шофера с машиной, чтобы вернуться в часть.
Мама собирает меня в дорогу. А чего собирать-то?! Паспорт, комсомольский билет. Взяла и справку об окончании 1 курса двухгодичной медицинской школы — я уже была уверена, что она пригодится. Одета: пальто брата, голова обмотана бабушкиной шалью, как в детстве, на ногах “стеганки” из рукавов старого ватника, с галошами. Кусочек хлеба в кармане, маленькая мамина карточка.
Пришла машина — крытая брезентом полуторка.
Вышли на улицу. Ни души... Летают снежинки. На одно мгновение пахнуло далекой еще весной...
