Генерал Власов при провидческой встрече своей с храмом Андрея Стратилата и вся сцена вокруг — великолепны. (Привлекательный приём: вводит долго без фамилии — смекай сам.) Автор имеет честность и мужество назвать его (и показать это) “подмосковным спасителем”, ему отдаёт, по заслуге, поворот всех боёв под Москвой: “Он навсегда входил в историю спасителем русской столицы, куда четыре года спустя привезут его судить и казнить”; “из такого можно было сделать народного вождя”. И портрет хорош (дорисовывает его и в других местах, возвращаясь), так же непреклонно пишет о его заслугах под Киевом в 1941 (ещё одно замыкание в романе: Киев 1941 — и Предславль в 1943).
Короткими наплывами эта тема о странных, всегда неназываемых русских, которые стали воевать против “своих” (против советских), возвращается и возвращается. Сперва — первые пленные “земляки” и как смершевец Светлооков цинично ободряет их, а потом устраивает расстрел их “земляками” же. Потом раздирающая сцена допроса уцелевшего десантника напрягшимся генералом Кобрисовым (“от предчувствия, что вот сейчас откроется тайна, которую он был обязан узнать”) в навязанном присутствии смершевца — из самых волнующих сцен в романе, тема заклятого “предательства” трепещет, как кровавое мясо, — вошёл же Владимов в тему, сумел! — Тут запетливается целый гарнизон “наших у немцев”, несколько батальонов русских — в обречённом Мырятине (и не упущен тот скорбный гимн “За землю, за волю, за лучшую долю”, который отзывно звучал в эфире в войну), — запетливается на опыт, понимание и смущение Кобрисова, чтбо направит и судьбу операции, и его судьбу — как ложная приманка для обстрела в конце. И — реальная расправа с русскими из мырятинского окружения: им объявили в мегафон: “Плывите” (через Днепр). — “Да вы же стрелять будете?” — “Не будем. Слово чекиста”. “И не стреляли. А послали катер, он по ним носился зигзагами, утюжил и резал винтом. Вскипала кровавая волна. Не выплыл никто”.
Ещё ж и другие эпизоды. Только одной разработки этой темы было бы достаточно, чтобы роман Владимова навсегда остался отметен в русской литературе.
Закончить и о Гудериане. Обрисовка его сразу пошла хорошо, свободно, в уклонение от непременного, навязанного стандарта. Удачно найдено это беспомощное сползание его танка в овраг — как импульс к отступательному приказу. Интересен общий план кампании глазами Гудериана. Полемика Гудериана с Толстым интересна и по сути и хорошо осмысливается применительно к современности.
