Одиссея, плачущего о прошлом, о былых подвигах и погибших товарищах, Гомер сравнил с женой, печалящейся о муже; Пенелопа, узнавшая Одиссея, зарыдает от радости, словно моряк, достигший берега после кораблекрушения.
Не Одиссея ли имел в виду Честертон, создавая притчу о мореплавателе, отважно “открывшем” родную Англию, о кругосветном путешественнике, спешащем домой “с другой стороны”? Не Одиссей ли его “Man Alive” — “жив человек”, вновь и вновь завоевывающий собственную жену? Человеку вроде как не суждено дважды войти в одну и ту же реку, не родить вновь и не воспитать того же ребенка, не обновить отношений с родителями. И только супругам дано вновь и вновь проверять и подтверждать свои отношения. Только Пенелопа вправе усомниться в личности вернувшегося домой Одиссея, только ради нее он — муж и хозяин — наравне с молодыми наглыми женихами подвергнется испытанию в стрельбе из лука. Должно быть, двадцать с лишним лет назад Одиссей уже участвовал в этом соревновании, когда добивался руки Пенелопы. Состязание в стрельбе — один из самых известных в фольклоре и ранней поэзии способов сватовства.
Стоя на пороге родного дома, Одиссей тщательно осматривает свой лук: “целы ль / Роги и не было ль что без него в них попорчено червем”. К счастью, оружие оказалось цело. Вот оно наконец, нечто неизменное, сохранившееся таким, каким было. Одиссей сильной рукой сгибает лук, натягивает тетиву, соединяя разошедшиеся концы времени.
Как певец, приобыкший
Цитрою звонкой владеть, начинать песнопенье готовясь,
Строит ее...
Так без труда во мгновение лук непокорный напряг он.
Натянутая тетива подобна напряженной струне. Столетия спустя Гераклит назовет лиру и лук символами объединившего противоположности космоса: “Расходящееся само с собой сходится: гармония лука и лиры”. С этого лука начнется ряд ключевых образов европейской поэзии и философии.
