В мордовском Дубровлаге в конце шестидесятых сидело немало “звезд первой величины”, среди них и Андрей Синявский. Рассказ о нем — один из самых ярких у Леонида Бородина. И не забыть истории о вечере памяти Николая Гумилева: “Это было двадцатого августа шестьдесят восьмого года, как мы тогда считали, в день расстрела поэта Николая Гумилева <...> которого то ли по незнанию, то ли по недоразумению зеки разных национальностей считали поэтом лагерным и соответственно своим. <...> Месяцем раньше мы провели вечер Тютчева...” Любовь к Гумилеву у Бородина выходит за рамки просто любви к поэзии: очевидно, сам образ расстрелянного большевиками “солдата” играет тут особую роль; тип же сознания Бородина таков, что героические мифы для него — лучшее топливо.
Ну а Синявского я встретил тоже уже в Европе и не могу не согласиться с Бородиным: “Эмиграция его не состоялась настолько, чтобы говорить о ней как о некоем этапе жизни „на возвышение”. Правда, мне мало что известно... Но, слушая иногда его по Би-би-си, где он одно время „подвизался” на теме русского антисемитизма (насчет Би-би-си мне, правда, неизвестно: мы встречались с ним в коридорах парижского бюро „Свободы”, но тема „антисемитизма” и впрямь была одним из его коньков и дубинкой, которою он махал перед воображаемой фигурою Солженицына на своих вечерах и в Европе, и в США. —Ю. К.), отмечал, что даже в этой на Западе столь „перспективной и продвигающей” теме он не оригинален в сравнении с теми же Яновым или Войновичем, которые „сделали себя”, сумев перешагнуть ту грань здравого творческого смысла, за которой только и возможно подлинное бешенство конъюнктуры”. С этим же — добавим от себя — гастролируют они сегодня и в “новой, демократической России”, ибо тут у нас все теперь как на Западе, и спрос на такие штуки велик.
Девять из одиннадцати лет двух сроков заключения Бородин провел не в лагерях, а в тюремных камерах. Первый раз освободился писатель 18 февраля 1973 года из Владимирской тюрьмы — в ссылку. Но девять лет свободы — в нищете и мытарствах — оказались в некотором роде не легче неволи: “Бравым „поручиком Голицыным” вышвырнулся я из стен Владимирского централа. „Капитанишкой в отставке” забирали меня „органы” в 82-м. И хорошо, что „забрали”. Экстремальность ситуации способна возрождать человека, выпрямлять ему позвоночник, возвращать глазам остроту зрения, а жизни смысл, когда-то отчетливо сформулированный, но утративший отчетливость в суете выживания”.
