Так, мотив гибели города в волнахпотопапронизывает творчество обэриутов. Посмотрим, как по-разному трактуется эта тема у провинциала-утописта Заболоцкого, у тайного неоклассика Хармса и у анархиста Введенского. У первого море (с кораблями-пивными и сиренами-проститутками) — это живая городская жизнь, с такой гениальной ненавистью изображенная в “Столбцах”. В то же время Заболоцкий обращается к мифу об Атлантиде (с прямой ссылкой на текст Платона):
Море! Море! Морда гроба!
Вечный гибели закон!
Где легла твоя утроба,
Умер город Посейдон.
Море — живой, полный движения эмпирический город, и оно же —морда гроба,враг, губящий идеальный умозрительный Город. Город этот — едва ли Петербург, но сама модель, естественно, вытекает из векового петербургского дискурса. Напротив, у Введенского море — единственная живая реальность, противостоящая ложной иерархии, стихия свободы, гдекругом, возможно, Бог;трагедия в том, чтои море ничего не значит, и море тоже круглый нуль(“Кончина моря”, 1930). Наконец, Хармс (“Комедия города Петербурга”, 1927) прямо отождествляет революцию 1917 года спотопом.В то же время в одном из писем Хармса к К. Пугачевой (от 5 октября 1933 года) можно встретить такое вполне традиционное, “мирискусническое” суждение: “Время театра, больших поэм и прекрасной архитектуры кончилось сто лет тому назад... Пока не созданы новые образцы в этих трех искусствах, лучшими остаются старые пути”.Старая архитектура —это в данном случае скорее всего архитектура старого Петербурга (“сто лет” — ровно столько отделяет Хармса от конца “классической эпохи”). Таким образом, все три автора — при очевидном различии их мировосприятия — остаются, на первый взгляд, в рамках сложившейся в XIX — начале XX века модели.
Отличие от XIX века — в принципиально не(анти?)гуманистическом взгляде. Кажется,чинарейбольше интересуют столкновения стихий и постижение Логоса, чем судьба Евгения и Акакия Акакиевича. В дегуманизированном мире их творчества маленький человек становится пренебрежимо малым.
