Но какие женародные правав императорском Петербурге? Дело в том, что “западническая” столица отождествляется с реальным Западом, в том числе с его демократической традицией. Напротив, в Москве —в срединном царстве(Мандельштам), в континентальной глушивосходит Магомет-Ульян, Цезарь безносый всея азиатской России(Вагинов, 1921), которого сменяет уж вовсе явный “азиат” —кремлевский горец.
Если в 1920 — 1930-е годы такое самоощущение было присуще лишь узкому кругу интеллектуалов, то затем оно распространяется вширь. Практически уничтожив коренное население “северной столицы” (то, что от него к 1941 году оставалось), блокада парадоксальным образом способствовала росту “субэтнического” самосознания его жителей. “Ленинградское дело”, не случайно начавшееся с разгрома Музея обороны Ленинграда (и так же не случайно совпавшее с антисемитской кампанией), свидетельствует о том, что центральные власти смутно понимали источник опасности, реализовавшейся несколько позже.
В 1960 — 1980-е годы наш город, так же как Москва в 1830 — 1840-е, стал центром свободной мысли и свободного творчества, лишенных, однако, возможности влиять на общественную жизнь. При этом одним из стимулов к возникновению этой знаменитой петербургской “второй культуры” стал в том числе ландшафт города. По словам Б. Гройса (“Имена города”), “часами можно было гулять по бесконечно прямым и длинным ленинградским набережным и проспектам и не замечать никакой Советской власти”. Только в Ленинграде могло возникнуть (уже на излете советской эпохи) общественное движение, фанатично протестовавшее против любой реконструкциилюбогоздания, построенного до 1917 года. Любопытно, что архитектура советского времени на взгляд современного питерского интеллектуала заведомо лишена всякой художественной ценности, так же как на взгляд “мирискусников” было лишено ценности все, построенное после 1840 года.
