Тригорин. На самом деле это только так говорится, что наука. Обычная наблюдательность и умение делать логические выводы.
Дорн. Наблюдательность — это превосходно. Вот объясните-ка мне одну штуковину. Вы давеча сказали, что у вас с криминальной повестью “никак не выходило”. Так? Я не ослышался?
Тригорин
Шамраев. Какое?
Тригорин. Самое примечательное в этой истории — фокус с взорвавшимся эфиром... Скажите, доктор, а почему ваш саквояж оказался в той комнате?
Дорн. Когда я приехал, Петр Николаевич лежал там, в креслах. Я осмотрел его, а саквояж остался.
Тригорин. Получается, что убийца об этом знал. Мы же — Ирина Николаевна и я — приехали совсем недавно, в спальню не заходили и о существовании вашего саквояжа, тем более о склянке с эфиром, знать не могли. Логично?
Дорн. Не вполне. Вы могли увидеть саквояж в момент убийства или сразу после него и действовать по наитию.
Тригорин. Увидеть небольшую черную сумку в темной комнате? Что-то я такое читал из китайской философии, сейчас не вспомню. Там ведь только лампа горела в углу. К тому же мало было увидеть сумку, нужно было еще сообразить, что это аптечка и что в ней может быть эфир. А пороховой дым еще не рассеялся, булькает горячая кровь, и в любую минуту могут войти. И потом, кто из присутствующих имеет достаточно химических знаний, чтобы устроить этакий трюк? Я, например, только от вас узнал, что нагретый эфир, смешиваясь с кислородом, образует какую-то там смесь. У меня в гимназии по естественным наукам была вечная единица. Что до Ирины Николаевны, то она вряд ли способна припомнить даже формулу воды. А вы, Петр Николаевич?
Сорин. Отчего же, помню: аш два о. Впрочем, этим мои воспоминания о химии, пожалуй, исчерпываются.
Тригорин. Так я и думал. Марья Ильинична, насколько я слышал, получила только домашнее воспитание...
Шамраев. Но очень приличное, уверяю вас! Я сам учил Машу всем предметам.
Полина Андреевна. Илья, зачем ты это говоришь? Чтобы на твою дочь пало подозрение?
Тригорин. А как с химией у вас самого, Илья Афанасьевич?
Шамраев
