С другой стороны, Жеребкина готова приписать проштрафившемуся Достоевскому то, чего он был не в состоянии сделать ну ни при каких условиях — даже вкупе с самим доктором Фрейдом и Захер-Мазохом до кучи, разделившими, по мнению Жеребкиной, бремя открытия: “И здесь мы сталкиваемся с одним из самых парадоксальных (?) открытий как Достоевского, так и фрейдовского психоанализа — шокирующим обнаружением субъектом в себе самом чередования любви и ненависти, то есть одновременным присутствием обоих этих чувств в структуре „страсти””. (Про Мазоха дальше, но все то же самое —другими словами.) А как же Катулл, два с гакомтысячелетияназад написавший: “Ненавижу и все же люблю. Как возможно, ты спросишь? Не объясню я. Но так чувствую, смертно томясь”? (Другие, болеесложныепримеры и приводить не станем.)
Но, кажется, г-жа Жеребкина (да и ееучителя) в истории литературы не сильна. “Почему со времен романтизма любовь неизбежно в ее культурных репрезентациях сочетается со смертью?” — задает вопрос Славой Жижек в книге “Метастазы наслаждения. Шесть эссе о женщине и причинности”. Задается этим вопросом и Жеребкина. (Едва ли можно назвать удачным перевод последнего слова из названия — учитывая его коннотации в русском языке и общийконтексткниги.) Задаемся и мы. В самом деле — почему? А “Тристан и Изольда”, “Медея”, “Антоний и Клеопатра”, “Ромео и Джульетта”, наконец, — это что, романтизм? Но отнюдь не это, конечно, удивило обоих авторов. То есть вовсе и не удивило. Нам заумно объяснят,отчегоэто так: “Требование любовной безусловности направлено против одного из оснований западной культуры (!) — феномена (?) контракта (!) и как бы подрывает (?) его и его сущность, в то время как требование условности аффирмативно (?!) утверждает данное основание, производя (?) сам феномен любви как глубоко (?) амбивалентный по своей природе”.
Впрочем, и владение теорией литературы не назовешь сильной стороной исследовательского таланта г-жи Жеребкиной: “Рената, прообраз (!) Нины Петровской...” Чего уж поминать какого-то “ангела Мюдюэля”, который почти через сотню страниц начинает неспешно дрейфовать к “Мюдиэлю”, но так и застревает на этой стадии, тщетно прождав верного написания своего имени (Мадиэль) до самого конца книги.
