По субботам ее навещал пьяненький Синила, который путано рассказывал о своих тюремных приключениях и вспоминал о былых танцах, о девчонках в кочегарке и лихих драках в темном парке за клубом, когда он кулаком и складным ножом в один вечер доказал всем придуркам, чьей девушкой на самом деле является Ольга–Тарзанка.
— А на самом деле ты как была ничьей, так и осталась, — однажды с грустью заключил он. — Мы ведь с тобой даже ни разу не поцеловались. После твоего “Чуная” я тебя боялся целовать, вот тебе крест, хоть я и неверующий.
— А может, зря, — задумчиво откликнулась Тарзанка. — Может, и жизнь прошла бы по–другому. А то ты теперь дурак дураком, хуже морковки на Луне, а я и вовсе трупом лежу, червей жду... Никакого смысла.
— Ничего б не изменилось, — возразил без энтузиазма Синила. — Ну поженились бы, может быть, завели бы пару ребятишек, корову, поросенка, курей... А потом все равно помирать. И без танцев ты б еще раньше померла. Танцы и есть твой смысл.
— Ты думаешь? — встрепенулась Ольга. — Правда?
— Правда. Если весь мир переворачивался, когда ты чунаила, что же внутри тебя происходило? А?
— Не знаю, — честно призналась Тарзанка. — Не помню.
— То–то же. А на самом деле ты просто помирала. Сколько раз — никто не считал, но столько раз ты ее, косую, и обманывала. Точняк по субботам. — Вздохнул: — Сегодня суббота...
— Суббота... А ну–ка вспомни, какие слова ты мне тогда сказал? Стэнд ап — а дальше?
Синила напрягся.
— У меня в тумбочке мензурка со спиртом — выпей, прочисть мозги.
Он с удовольствием выпил и щелкнул пальцами:
— Унд геен вир нах хаузе, Тарзанка! А? Настоящую любовь не пропьешь!
— Геен вир, — прошептала она. — Ну–ка отвернись.
Когда десятипудовая Ирина попыталась таранить доктора Шеберстова в лоб, он остановил ее, схватив крепкими пальцами за нос, и сказал:
— Если ее нет в палате и в морге, значит, она в клубе. Неужели не ясно? На танцах.
Ирина на всех парусах бросилась в клуб.
Доктор Шеберстов, как всегда, не ошибся.
Конечно, она была там, в клубе, за сценой, в своем растянутом свитерке и юбке буже мужского галстука, с пузырьком атропина и пипеткой в руках, — ждала своего часа в компании совершенно пьяного Синилы, что спал на полу, уткнувшись носом в пронафталиненные валенки, которые Эвдокия надевала раз в году, выступая на новогодних праздниках в роли Деда Мороза.
Обнаружив ее в этом закутке, до смерти перепуганная Эвдокия просипела:
— Миленькая, но ведь и пластинки нету, и магнитофон тот давно выбросили. Откуда тебе “Чуная” взять?
