Эта логика: “безобразный мир — обреченный мир” — сохранится и в последующих главах альбома. Скажем, 1914 год: фронт и есть фронт, Восточный ли, Западный — все едино: трупы, кровь, боль. Кстати, именно — боль, а не насмешка должна бы определять тон исторического комментария к фотографиям тех лет. Вместо этого — вдруг анекдот о царской семье. Царевич спрашивает: что делать — мама плачет, когда немцев бьют, папа — когда русских, а когда плакать мне? Я бы напомнила составителям, что этот смертельно больной мальчик достаточно плакал в своей недолгой жизни, и только солдатня, пусть “в шляпе и очках”, могла в своих “независимых” ревгазетенках сплетничать о царице-“шпионке” и заодно издеваться над человеческой бедой. Впрочем, не буду оспаривать солдатский анекдот своей отягощенной интеллигентской памятью. И лишь вскользь замечу, что Владимир Владимирович Набоков, чья детская фотография помещена в альбоме, — не автор “„Лолиты”, написанной в Соединенных Штатах”, а просто выдающийся русский писатель. (Наивность и простодушие американцев порой умиляют. Скажем, на унифицированном панно “Кафе писателей” в книжных магазинах крупнейшей американской фирмы “Barnes and Noble” аристократ Набоков сидит в шапке-ушанке, перед ним — граненый стакан. Что англоманы-аристократы Набоковы и по-русски-то дома не говорили, и шубы надевали лишь в ядреные российские морозы, а не по причине национальной дикости и кичливости нуворишей, — трудно понять это человеку Нового Света. Да и климат в Америке мягкий.) Так же наивно в альбоме “продают” современным американским читателям и графа Толстого — на лошади среди полей, и Горького — с любовницей... Ну и, знамо дело, в мастерской русского художника в качестве модели пренепременно должна оказаться... корова. (Кто-то, очевидно, писал и коров — только вот что бы это значило в альбоме “Россия за сто лет”? — вижу тут явный промах: кустодиевские купчихи намного лучше “пошли” бы у американского мужчины, оголодавшего на феминистской диете.) Но, в общем, искусство представлено. И повешенный поп Гапон — тоже.
