А уж дальше, после Распутина, понятно, — только хуже (хотя вроде уже некуда): “Годы революции”, “Красное на белом”, “Убийца кулак”, “Террор”, шпионы, “железный занавес”, “великая спячка”, долларовая Россия... Я и свое плохое могу добавить — и из семейных преданий, и из собственного опыта. Но вот чего я опять-таки не понимаю: почему российские беды и несчастья вызывают не горечь и сочувствие (нормальные общечеловеческие волнения души), а насмешку и издевку? Почему о командире женского батальона, защищавшем Зимний (отчаянная, но весьма достойная попытка женщин внести свою лепту), почему о ней нужно рассказывать постельные сплетни? Почему можно похлопать Анну Ахматову по плечу — мол, декаданс “в черном шелку”, — что за странная фраза: “Молчала с 1922 по 1940” — слава Богу, уже известно, что не молчала, а писала — да как! Почему в комментарии к фотографии Пастернака нужно писать о звонке Сталина (американский читатель, который о Пастернаке-то знать не знает, так и решит: перезваниваются, мол, друзья-приятели и решают между собой, кого сажать, кого — миловать)?.. Почему спортоманию Советской России 30-х годов не без оснований сравнивают с немецкой, но молчат о такой же американской? Ведь лепка “человекобогов” — не столько показатель фашиствующего режима, сколько всеобщий “загиб сознания” объязычившейся цивилизации XX века...
