Стрелами рано восставшей ржи.
* * *
Не от снега светло и не от морозца жарко —
Если мир опустел, то и нежность уже не в счет.
Впрочем, нам ни травы, ни веселых осин не жалко —
Нас друг к другу не вечность, а темная боль влечет.
Будем жить-поживать, улыбаться чужим прохожим
И родным воробьям, будем мерзнуть, сосульки грызть.
Нас накроет снежком. Но однажды деньком погожим
Мы еще прорастем — велика ли и впрямь корысть!
* * *
Я-то знаю, что будет со мной в стране,
Бога вспомнившей, Богом забытой,
Где, пройдясь в сапогах по сырой стерне,
Я вернусь к тебе, неубитый.
Мне обычай холопский давно знаком:
Где болотце, там позолотца.
Только лучше пройти стерню босиком,
Чтоб о душу ее уколоться.
Вот тогда, улыбнувшись судьбе слепой,
Мы на жизнь поглядим без страха.
Вот тогда-то и будет любовь и боль
И не будет тщеты и праха.
* * *
Вечер, рощица простая,
Свет осенний, дождь грибной.
Надо мною птичья стая,
Подо мною шар земной.
Вот и думай, чем кормиться,
Как себя теперь вести:
То ли в небо устремиться,
То ли в землю прорасти.
<p><strong>Садовое товарищество</strong></p>
Лосева Мария Кимовна родилась в Москве. Окончила филфак МГУ. Живет в Москве. Печатается впервые.
Рассказы
Прозой удивить сейчас и легко и трудно. Трудно — потому, что ее много всякой, на любой вкус, а легко — потому, что в этом изобилии редко встречается собственно проза, в которой слова, лежащие будто невзначай, завораживают — и ты выходишь из нее со стесненным сердцем и смотришь на мир за окном другими глазами.
Такая проза, как рассказы Марии Лосевой, сейчас — неожиданность. Вдали от больших свершений постмодернистского “мейнстрима” жива, мы знаем, другая русская проза, имеющая с той нашей русской литературой преемственную связь. (Раньше та была другая, но теперь вот они поменялись местами.) Пример тому — “дачные рассказы” Марии Лосевой. В них нет никакой другой амбиции, кроме как собрать из осколков картину жизни, но не это ли — высшая амбиция прозы? Автор этих рассказов осваивает действительность как она есть, без демиургических в нее вторжений, без выраженной авторской позиции и оценки, без дидактики и прямой философичности. Их внешняя тема — повседневность, в которой ничего не происходит, а если и происходит, то проходит мимо, не меняя жизни. “Ведь по-другому бывает только в телевизоре, а в жизни чаще так, как в рассказах Чехова” (“Сновидения”). И остаешься с острой сердечной недостаточностью, с тоской по тому, что изредка мерцает за повседневностью, но чаще вовсе пропадает за ней.
