Раб Божий Николай давно лежит в земле,
оплакан и отпет, — и большего не надо.
4
Двух осторожных птиц я видела в окно:
сиял в снегу снегирь, как девичий румянец,
а в доме на стене — застывшее кино:
случайный блеск стекла и фотографий глянец.
Синица снег клюет и просится ко мне.
В каком прекрасном сне, в какой волшебной сказке
я вижу целый мир, висящий на стене:
Младенец в люльке, мать, солдат в железной каске?
Вот это — наш погост, а это — город Брест,
здесь — стриженый малыш отважно сел на санки...
У деда на груди — Георгиевский крест,
а у отца — медаль и орденские планки.
5
Росла в лесу трава, шумел колхозный сад,
скучали лопухи и пыльная крапива.
Ты помнишь, как тому уж сорок лет назад
ты перед сном меня святой водой кропила?
Потом гасила свет, и тихо я спала,
мне чудился во сне какой-то конь и всадник,
невидимых церквей сияли купола,
и свет лила луна на бедный палисадник.
6
Плачут птицы больные, вспоминают весну.
Я вас, тени родные, перед сном помяну.
Как рыдание арфы, птичий строится стан.
Спят Димитрий и Марфа, Параскева, Иван.
Никакого зазора нет в пространстве ином
между ангельским хором и провидческим сном.
Между сушей и морем, между ночью и днем,
между будущим горем и слезами о нем.
Мне как будто открыли старой хроники кадр:
в безымянной могиле спит солдат Александр.
Сколько воинов верных час свой смертный нашли
в развороченных недрах материнской земли.
Кто отпет и оплакан и Всевышним прощен,
кто невидимым знаком — красной кровью — крещен.
Снег ли в воздухе тает над молчащим селом,
или ива читает поминальный псалом,
или хочет оставить над пространством полей
крест и “Вечную память” вещий клик журавлей?
7
Вот ребенок на мир сквозь волшебное смотрит стекло:
там деревья омыты дождем, как душа покаяньем.
Каждый лист — изумруд, и прекрасно кругом, и светло,
мир наполнен до края каким-то нездешним сияньем.
Веселится ребенок и зеркальце держит в руке,
зная смысл Благодати, не ведает буквы Закона...
И не видит дитя, что на пыльном лежит чердаке
из разрушенной церкви спасенная дедом икона.
8
Мой ангел был мне дан, когда пришла весна,
прилипла к сапогам кладбищенская глина,
трава была нежна, вода была пресна,
и набивали цвет крыжовник и малина.
Мой ангел был нездешним светом осиян,
он был изображен с мечом и эдельвейсом.
Еще шумел в крови великий океан,
и сердца стук звучал, как стук колес по рельсам.
Но огнь, вода и Дух преобразили плоть,
и стала вновь земля лишь бренной оболочкой.
Еще я научусь слагать персты в щепоть —
и сжалится Господь над капитанской дочкой.
9
Жизнь наша бедная — жалость и милость.
