Телефон за дверью, всегда скупо слышимый в общих шумах, зазвучал вдруг на редкость отчетливо — так тихо стало в квартире, — но чья-то рука моментально поймала и укротила его певучую трель, чтобы ничто не мешало нам погружаться в дебри старого плюшкинского сада...
“Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу...”
Тут я почувствовал какой-то подвох для себя, но какой именно — не уследил.
“Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом”.
Сделав паузу, Софья Гавриловна стала диктовать с начала по предложениям.
В одной руке она держала листок с текстом, в другой — чернильницу, куда я макал перышко, стараясь, чтобы оно не утопало слишком глубоко, чтобы фиолетовая пленка не схватывала узкую прорезь пера, а если это случалось, то лишние чернила я оставлял на бортике непроливалки движением, похожим на отдергиванье кошачьего коготка.
Учительница следила за каждой выводимой мною буквой, за регулярным чередованием нажимов и волосных линий. Школьное перышко позволяло вычерчивать буквицы не только правильно, но и красиво. Когда я усомнился в слове “остроконечный” (через черточку или слитно?), она снова перечитала мне эту часть предложения: “косой, остроконечный излом его” — с такой интонацией, что сомнение мое развеялось. Но на слове “частокол” я споткнулся капитально. После буквы “ч” возникла мучительная запинка. Признаюсь, что верный вариант я даже не рассматривал. Выбор колебался между “че” и “чи”: “ч
— Ах!.. — вырвалось у Софьи Гавриловны, и щеки ее как будто слегка зарумянились.
Рука моя замерла на месте.
— Какое тут проверочное слово?
“Честь” в этом случае я отверг сам. “Чистота” заставила ахнуть Софью Гавриловну. Что же правильно?..
