Все-таки я напоролся на “кол”. Чего боялся, то и стряслось. Не часто чувствовал я себя так скверно. Можно сказать, впервые... “Ч
— Ч
Софья Гавриловна молча повела рукой. Этот жест означал: “Ну конечно”.
Я хотел зачеркнуть “и”, а сверху надписать “а”.
— Подожди, — остановила учительница. — Не надо зачеркивать. Сделай дужку. Надень на “и” маленькую шапочку — вот и будет “а”.
Преодолев грамматическую преграду в лице “частокола”, я утратил бдительность и забыл поставить за “частоколом” запятую. Причастный оборот остался невыделенным. А когда гоголевские крючья хмеля, колеблемые воздухом, завершили мою работу, Софья Гавриловна попросила внимательно проверить текст. Пока я проверял, нам позвонили. Наверное, это папа пришел к обеду.
— Все? — спросила учительница.
— Все, — ответил я, передавая диктант.
Она быстро еще раз проскользнула взглядом по моим старательным каракулям, знакомым ей до буковки, красным карандашом проставила пропущенную запятую и вывела внизу страницы: “5 -”.
— К вам можно? — спросила мама, постучав в дверь.
— Можно! — ответил я, не скрывая радости.
— Софья Гавриловна, вы пообедаете с нами?
— Не знаю...
— Пожалуйста! У нас все готово.
— Хорошо. Спасибо.
Я ликовал. Диктант завершался обедом.
Мама и няня раскинули белую крахмальную скатерть с выпуклыми белыми цветами, стали расторопно накрывать на стол обеденную посуду. А папа по-военному бодро рапортовал в дверях:
— Акулина Филипповна! Разрешите обратиться? Прибыл в ваше распоряжение...
Подтрунивая, он любил говорить, что если бы няня кончила Военно-юридическую академию, то могла бы читать лекции не хуже, чем полковник Чхиквадзе. А я мысленно представлял ее так: “Советник юстиции I класса генерал Акулина Ларичева!” Мое воображение охотно наряжало няню в генеральскую папаху, в галифе с двойными малиновыми лампасами и непременно нафабривало ей густые, курчавые усы, отливавшие фиолетовым колером школьных чернил!
