Мольбы паровозных гудков,
Прохладное катится лето
В сиянии, в сини, в цвету.
А вот наконец и газета!
Спасибо! Ну что же; прочту.
Министры сбегают, бросая
Народы на гибель и ад.
И шляются, все истребляя,
Огромные орды солдат,
В волнах, посреди океанов,
Беспомощно тонут суда,
Под грохотом аэропланов,
Сгорая, горят города.
Хвастливые лживые речи
Святош, полицейских, владык...
А солнце все греет мне плечи,
И я головою поник,
И вот уж уводит дремота
Меня за собой в полутьму,
Где вижу знакомое что-то,
Родное, но что — не пойму.
А, детство! Высокие ели,
И милой сестры голосок,
И желтые наши качели,
И желтый горячий песок...
Сентябрь 1940.
* *
*
Что желали, что любили —
Запорошило снежком.
В этой каменной могиле
Непременно мы умрем.
В водянистом пухлом теле
Нарастает пустота,
А за пологом метелей
Снежных зданий красота.
Отлетело, отшумело,
Поутихло, — все пройдет.
Сквозь привычный гул обстрела
Уж незримый хор поет.
Все слышнее, все слышнее,
Все слышнее голоса,
Все яснее и яснее
И синее небеса.
В этом пенье, в этом тленье,
В этом холоде высот
Мирный миг уничтоженья
Незаметно подойдет.
Январь 1942.
ЧЕРНАЯ КОШКА
Честно говоря, я понятия не имею, как становятся богатыми женщинами. Месяц назад мне исполнилось тридцать лет, на безымянном пальце моей правой руки — обручальное кольцо из шести льдистых, породистым огнем горящих камешков, каждый из которых мог бы ненадолго спасти небольшую, но прогрессивную африканскую страну от голода и зловещего призрака социализма. Я объехала лучшую половину мира и могу с уверенностью сказать тем, кто собрался мне позавидовать, — больше я из Москвы ни на шаг. Если так хороша лучшая часть нашего бедного света, боюсь, худшая вдребезги разорвет мое нежное сердце.
Да, я то что говорится “удачно” вышла замуж. Мы с мужем вот уже пять лет любим друг друга с такой свирепой нежностью, с которой только очень одинокие люди умеют обожать абсолютно неодушевленные предметы — треснувшие фамильные чашки, засаленные галстуки и старых, жирных, невообразимо наглых кастрированных котов.
