Говоря о последнем романе Набокова “Посмотри на арлекинов”, Алексей Зверев собирает цитаты лишь из отрицательных рецензий, такие, как “Скверно написанная книга” или “Набоков — посредственность, раздувшаяся от самомнения”.
Лучшее из того, что было написано в жанре биографии, — например, Бозвелл о докторе Джонсоне, Эллманн о Джойсе или Энтони Бёрджес о Шекспире, — было основано на уважении к автору. В рамках же русской литературной традиции принято испытывать, я бы сказала, более горячие чувства. Вспомним обширную биографическую литературу о Толстом или Пушкине. Понимание и сочувствие — вот “звон путеводной ноты” всякой стбоящей биографии.
Показательно, что Зинаида Шаховская, из-за личной ссоры с Набоковым относившаяся к нему под конец жизни крайне недоброжелательно, представляется Звереву идеальной мемуаристкой: “Если она думала, что ее мемуары, где набросан живой образ, переменят безудержно апологетический тон, который и поныне преобладает в литературе о Набокове, остается улыбнуться ее простодушию. Но сама эта мемуарная книжка как раз и ценна... абсолютной непредвзятостью суждений”. Не буду спорить о достоинствах и недостатках Шаховской-набоковеда (я не принадлежу к числу ее поклонниц), лучше приведу образчик ее “непредвзятых суждений”, цитируемых Зверевым: “Он смотрел на встречных и на встреченное со смакованьем гурмана перед вкусным блюдом и питался не самим собою, но окружающим”. Как в кривом зеркале, здесь отражается одно из главных достоинств писателя, о котором можно сказать строкой Фета: “Не я, мой друг, а Божий мир богат”, — писателя, обладавшего необыкновенной восприимчивостью к окружающему миру, которая преображала все его существо “в одно огромное око, вращавшееся в глазнице мира”. Или вот другой пример: “Чего-то мне в его произведениях не хватало, где-то был провал: обозначившаяся почти сразу виртуозность и все нарастающая надменность по отношению к читателю, но главное — его намечающаяся бездуховность”.
