вот экспозиция, напетая неотличимым от “канона” четырехстопным ямбом с очевидным и рискованным пародированием того, кто влачился в пустыне, томимый духовной жаждою. Согласитесь, что духовная жажда, выродившаяся в запой, — сильно “снижающая ирония”, дерзкий вызов этическому, а здесь и эстетическому чувству. При этом форма сохранена, ситуация повторена, однако библейская пустыня обернуласьводосточной канавкойв центре Москвы. Все элементы травестии налицо: “прототип” мгновенно узнаваем, а все, что можно, “переодето”.
И мне явился некий дух, —
видимо, аналог “канонического” серафима с той разницей, что возникшее существо пока точно не названо.
И он в меня свой взор вперил
И крылья огненны расправил, —
примерно так же, как и серафим, с воспроизведением архаичной лексики: тамперстыизеницы, тут —крылья огненны.Но дальше пути “канона” и “апокрифа” резко расходятся. Если серафим открывает поэту внутреннее зрение, позволяет ему внять всему, наделяет мудростью, тодух“апокрифа” начинает мучить свою жертву.
И полдуши он мне спалил,
А полдуши он мне оставил, —
терзать видбениями, достойными Дантовой преисподней:
И было небо надо мной.
И в небе вился тучный рой,
Подобно рою тлей и мушек,
Душ, половинчатых душой,
И четверть душ, и душ-осьмушек,
И легионы душ, чью суть
Очерчивали лишь пунктиры,
Где от души осталось чуть,
Где вместо душ зияли дыры.
И плыли надо мной стада
Стыдящихся на треть стыда,
Познавших честь на четверть чести,
А я желал быть с ними вместе.
Именно здесьдухобретает небесный чин — становитсяангелом.
И ангел их хлестал бичом
И жег кипящим сургучом,
И пламень тек по этой моли,
Но пламень был им нипочем, —
Они не чувствовали боли.
Вот каким прозрением, постижением какого родства одаряет свою жертву карающий Божий воин!
И он сказал мне: — Воспари!
Ты — их певец. Они — твои.
В “каноне”: “Восстань, пророк...”; в “апокрифе”:“Воспари! Ты — их певец...” Не пророк, но певец. И — чей? Траченных молью мелких душ. Певец моли вместо пророка... Вот в чем дело. То есть никакого провозвестника “на Трубной” нет, как нет и благословения на пророчество. Вместо всего этого бичующий воин выкрикнул свое
И разразился странным смехом.
Подобный грохоту громов,
Тот смех гремел среди домов
И в стеклах отдавался эхом.
