“В предыдущей передовице мы сожалели, что 150-летие смерти Гоголя было слабо отмечено в России. Что же сказать тогда о 150-летии его друга, наставника и помощника Василия Жуковского, старшего на 26 лет, одарившего его в письмах нежно-шутливым прозвищем „Гоголек”? <…> А в жизни их соединяла подлинная, по-разному проявлявшаяся тяга к святости. <…> Трудно найти у кого-либо более высокое представлениие о поэзии, чем у Жуковского: как он писал, она есть „Бог в святых мечтах земли”, он первый определил ее прилагательным „святая”, позже подхваченным Боратынским, — до Тютчева сказал, что „лишь молчание понятно говорит”. <…> Удивительны „его готовность к моральным лишениям, страданиям, мысль о закономерности утрат” (И. Семенко). Считая, что в жизни „все или жертва, или губитель”, он сам безропотно склонялся к жертве, ради мира пожертвовал невестой, ради жены-немки — родиной”.
Д. О. Чураков.“Третья сила” у власти: Ижевск. 1918 год. — “Вопросы истории”, 2003, № 5.
Автор пишет, что политика
После обилия цифр, имен и цитат из документов следует вывод: “Ижевские рабочие проявили незаинтересованность как в белом, так и в красном режиме. Вместе с тем опыт правления в Ижевске „третьей силы” показал, что демократическая власть в тех условиях была реальна только в виде „демократической диктатуры”, которая по своим методам и средствам осуществления политики мало чем отличалась и от большевистской, и от военной диктатуры. Развиваясь в этом направлении, политическая линия „третьей силы” ижевских социалистов была если и не исчерпана, то сильно дискредитирована. Демократические лозунги без демократического наполнения не могли убедить в своей справедливости и полезности людей, поглощенных прежде всего решением сложной задачи — выжить в условиях полного развала и разорения. Не случайно поэтому, что в конечном счете повстанцам пришлось выбирать между Москвой и Омском: Гражданская война навязывала свои законы; оказалось, что у баррикады могут быть только две стороны, а стоящие посередине оказываются под перекрестным огнем”.
