Себя он с куклой никогда не путал; когда его спрашивали, кто он, ликующе-звонко выкрикивал: “Я сыночек!!!” И то сказать, сыночек — это было самое ласковое Анино слово, ни солнышек, ни рыбонек по своей ответственности она не допускала, а “мои мальчуганы” начались, только когда у Вити с Юркой возникли общие развлечения. Ты его обожаешь не как отец, а как глупый дедушка, воркующе подтрунивала над ним Аня, когда Витя снова, по ее мнению, перегружал гостей Юркиными словечками и выходками. Кое-какие Юркины словечки и оборотцы благодаря Витиным усилиям даже закрепились в их с Аней внутреннем языке (старший сын снисходительно пропускал это “детство” мимо ушей): “момоз” вместо мороз (произносить, с тревогой показывая на заиндевевшее окно), “циркуль” вместо циркач (со смешком радостного узнавания), “зимнетрясение” (по поводу беспорядка), “помехмахерская” (ах, как прелестно выкруглялись Юркины щечки после стрижки…), “не доводи до белого”, “самочувствие пропало”, “нашли падчерицу” (взвалили неприятную работу), “пальто с норкой” (с дыркой), “красивая, как новый велосипед” (это по поводу Аниной реплики, что женщин нужно держать в строгости, — “Неправда, женщины красивые, как новый велосипед, и готовят хорошо”), “горячий, как спички”, “дрянский”… “Дрянский” относилось ко всему свету как знак всесветной обиженности произносящего.
Сам Юрка переживать обиженность укладывался в кроватку и засасывал до отказа собственный большой палец. “Купи, пожалуйста, на обратном пути сахара”, — просила Витю Аня, и из кроватки внезапно раздавалось: “Дрянского”. “Чего „дрянского”?” — “Сахара дрянского”. — “Так и не клади его в чай, если он дрянский”. Озадаченная тишина. И едва слышное: “В этом доме две собаки растут”. — “Почему же „растут”?” — “Ну, стареют”. Из-за японизированности его светящиеся глазки казались слегка смеющимися и тогда, когда он плакал, — мгновенно заливаясь слезами, словно дождем, и не переставая требовательно следить за производимым впечатлением.
