У Петрушевской в пьесе — два хора. Один — буквальный, разучивающий “Летите, голуби, летите!..” к грядущему фестивалю, более или менее стройный, и хор разобщенный, хор голосов жителей коммунальной квартиры, где все — родные и одновременно — чужие, даже чурающиеся друг друга. Известная, в общем, пьеса. Когда-то шедшая во МХАТе имени Чехова в постановке Олега Ефремова, где Лику, которая возвращается из ссылки, играла Ангелина Степанова. Но солисткой и она не была. А в спектакле Малого драматического театра невозможность солирования, как и невозможность любого уединения, материально обоснована, облечена в картину всегдашнего соприсутствия на сцене разных героев и всех комнат, всех вещей — кроватей, тумбочек, шкафов. Многоярусный “хор” крупноформатной мебели и бытовой мелочи, где все уместно, где все вместе выглядит как ничем и никем не организованный, хотя и обжитый, то есть одомашненный, хаос. Хаотический уют.
Додину, Коняеву, сценографу спектакля Алексею Порай-Кошицу, актерам Малого драматического театра и главной героине спектакля — приглашенной из питерского же Театра на Литейном Татьяне Щуко — удалось передать муравейник жизни, может быть, тот самый механизм, в котором каждому была уготована роль скромного винтика. Механизм, в котором вдруг что-то ломается, поскольку винтики вдруг обнаруживают свою живую, а не механическую сущность и соответственно способность к самостоятельной жизни, к самобытности. Приставшая ко дну кастрюльки каша вызывает столько же эмоций, сколько и споры об уходе или возвращении мужа. Пестрая жизнь, не такая блеклая и одно- или двухцветная (не черно-белая), какой воображается она кому-то из сегодняшнего далека.
Кажется, актеры выходят без грима, затем хотя бы, чтобы ничем не выделяться на фоне обшарпанной, “неприглаженной” мебели, как будто и впрямь вынутой из каких-то старых питерских коммуналок. Они — и совсем молодые, и известные — не похожи в этом спектакле на актеров, как будто и впрямь шагнули на сцену, в ее многоярусное житье-бытье из “на минуточку” оставленных комнат и кухонь, неведомой машиной времени извлечены из быта и жизни оттепельных 50-х. В мешковатых костюмах или вовсе в жалкой ночной сорочке, какую носит Лика — Татьяна Щуко, не скрывающей ее худеньких рук и всей ее пугающей худобы. Старушка с железной волей, которую выковала и закалила сама жизнь (“Гвозди бы делать из этих людей”, — как писал Николай Тихонов).
Советская эта пьеса или антисоветская?
