“Меня мания журнала одолевала полжизни. Идея журнала вообще почему-то заложена в русской культуре. <...> Теперь слово „диссидент” что-то вроде пустой банки на хвосте Новодворской. Но В. И.—та хоть вправду сидела. А после того, как кто угодно — хоть Калугин, хоть любой предатель — назвался диссидентом, слово ничего не значит. Вот пример: шестидесятников именуют диссидентами, и они это повторяют. А тогда разницу хорошо ощущали, ведь Движение доопределилось именно после ошеломляющего предательства шестидесятниками, всей средой переметнувшимися в начале 70-х на сторону „реального социализма”. Диссиденты составились в Движение из тех, кто отказался предать базовые ценности. <...> Замысел „Поисков” был в том, чтобы консолидировать среду противостояния в силу, в сторону диалога — через демонстрацию общего пространства, в котором можно двигаться, несмотря на политические разногласия. Но вот как раз искать политических решений мы не хотели. Это был дефект Движения в целом. Движение вплоть до своего заката в начале 80-х, за редкими индивидуальными исключениями, не хотело быть политическим даже там, где явно использовало политические технологии. Правозащитное давление на власти через Америку было передовой по тем временам и действенной политической технологией. <...> Для человека Движения акт действия заканчивается оргазмом оглашения нравственных мотивов и открытым присоединением к мартирологу репрессий. <...> „Поиски”, в сущности, были всего лишь фрондой в диссидентском гетто, попыткой бархатного восстания. <...> У меня нарастало кожное чувство близкой катастрофы, за год до ареста я будто взбесился и много писал на тему конца СССР, но тогда только начал понимать пропасть между этическим жестом — и нехваткой средств <...> Это была безнадега, а мы в ней купались, купались в Противостоянии, эмоционально обкурившиеся отчаянием. Я думаю, наркота безнадежности заменяла нам недостроенную в нас личность. Наша среда, несмотря на поразительную красоту участников—любящие, преданные друг другу мальчики и девочки, — была безумно инфантильна. Я говорю не только о молодых. Инфантильные были даже старики, и особенно инфантильной оказалась элита—те, кто отсидел за Движение. <...> В 70-е под угрозой был не столько “коммунизм”, сколько люди, их быт и вольности — общество, которое возникло в Советском Союзе. Очень хрупкая неформальная сеточка с едва прощупывающимися цивилизационными косточками. Мы не готовили общество к работе в режиме быстрых решений. Оно не выдержало, и большого государства не стало. Вот и сегодня у нас на руках опять нечто хрупкое. Еще более молодая, новоначальная конструкция — Российская Федерация. Государство русского языка, которому чуть больше 10 лет, что, кстати, в упор не видит политический класс, рассуждающий о „тысячелетней России”, а сам догрызающий мослы советской цивилизации. И в этой новой неопределенной стране с омерзительно инфантильными политиками подрастает поколение—ее,новойРоссии,новыйнарод. И на этот народ снова катится удар мировых сил, неясных и необсуждаемых, а его, как и наше поколение, опять не готовят держать удар!”
