На другой день бедового нарта похоронили на самом нихасе. Первой горсть земли на могилу бросила жена. Она не проронила ни слезинки, но обливалась потом, потому как явилась на похороны в шубе, надетой, несмотря на знойный день, мехом внутрь. Говорят, что шубу с той поры она носила каждое лето, зимой ела горячий хлеб, запивая тут же ледяной водой, отчего вскоре потеряла половину зубов.
А на нихасе с той поры каждый спор стал заканчиваться проклятием: «Пусть на том, кто солгал, Сырдон верхом ездит». Очень скоро проклятие это стало привычным, и нарты призадумались. Выходило так, что после смерти бедовый сын Гатага пакостил им не меньше, а то и больше, чем при жизни. Потому как после всех их споров после смерти всех их ожидала весьма безрадостная доля. А бедовый нарт на том свете должно быть перестал бы вовсе ходить пешком и передвигался бы исключительно перелезая с одной спины на другую.
Осмыслив всю глубину бедствия, нарты порешили выкопать останки бедового Сырдона, засмолить их в бочку и швырнуть бочку в морскую бездну. Так они и сделали. Кого-то даже совесть мучала, правда, не больше недели. А потом наступила для нартов спокойная жизнь. Но ненадолго.
Была зима. Вдова Сырдона сидела на крыльце и, сердитая на весь свет, жевала беззубым ртом горячую лепёшку, когда скрипнула калитка и на двор вошел бедовый нарт Сырдон. Живой и здоровый. Выглядел он куда лучше, чем на смертном одре, помолодел, посвежел, лишь ехидная ухмылка была всё той же. Жена ахнула и в страхе выронила лепёшку.
– Я смотрю, ты чтишь мою память, женщина, – весело сказал Сырдон.
– А как же… – пролепетала испуганная старуха.
– Вы, видно, запамятовали, что мой дядя по отцу властитель морей? Он подобрал моё тело, воскресил меня, и вот я здесь, собирай на стол, я проголодался. Смерть истощает, – саркастически ухмыльнулся Сырдон и прошёл в дом.
С той поры каждый знал, что из любой передряги выберется Сырдон, хоть в море кинь, сухим выйдет. Хоть камнями завали, бессмертен Сырдон!..
Зал грохотал аплодисментами, но Нарт больше на сцену не вышел. Он быстро пробежал по коридорам, нырнул в гримёрку и, притворив дверь, устало выдохнул.
– Что ж вы, уважаемый Нарт, не знаю, как по батюшке, от публики сбежали?
Из-за ширмы, что отгораживала дальний закуток комнаты, вышел человек в сером костюме. Внешность он имел непримечательную, но вёл себя так, словно выбивать людей из колеи и ставить их в неловкое положение было для него делом привычным.
– Просто Нарт, – абсолютно спокойно ответил Сырдон, будто бы и не случилось никакой неожиданности. – А вы, простите, кто?
– Меня зовут Юрий Борисович. Мне бы с вами поговорить.
– Говорите, – разрешил Нарт и сел в кресло.
Незваный гость хмыкнул.
– У вас удивительная манера исполнения.
– Спасибо, – кивнул Нарт. – Вам автограф дать?
– И удивительная манера представлять своё творчество.
– Я не представляю своё творчество.
– Это и удивительно. Люди на сцене обычно разговаривают с залом. А вы вроде как сторонитесь своих зрителей.
– Люди на сцене обычно заигрывают со своим зрителем, – хитро сощурился Нарт. – Вам, Юрий Борисович, не кажется, что песня должна говорить сама за себя? Искусство не нуждается в представлениях, рекламе, в объяснении того, насколько оно интересно, необычно, примечательно. В рекламе нуждается товар. Искусство же просто живёт, если оно настоящее.
– А если оно не настоящее?
– Если оно придуманное, то живёт оно ровно столько, сколько живут разрекламировавшие его дураки, а порой и того меньше. Но вы ведь не об искусстве со мной пришли говорить?
Непримечательный Юрий Борисович снова хмыкнул.
– Знаете, я имею обширный опыт общения с разными людьми…
– …и привыкли забалтывать собеседника, а потом резко брать быка за рога, – с лукавой улыбкой продолжил Сырдон.
– Вот только у меня такое впечатление, что я сегодня с вами ролями поменялся.
Постучали, не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась голова юноши из сотрудников зала.
– Простите, можно мы цветочки?..
Сырдон устало кивнул. Дверь распахнулась, несколько девушек заволокли в гримёрку огромный ворох цветов и столь же быстро и тихо ретировались.
– Миллион-миллион-миллион алых роз, – шутливо пропел гость в сером костюме.
– Все мои песни, Юрий Борисович, для меня как воспоминания молодости. Я их через себя пропускаю каждый раз, и это утомляет. Вы уж давайте ближе к делу.
Юрий Борисович снова кхекнул.
– Ладно, давайте к делу. Ваше творчество заинтересовало солидных людей. Меня попросили договориться о встрече. Если вы произведёте должное впечатление, у вас будет всё, что захотите.
– У меня, Юрий Борисович, и так есть всё, что я хочу, – растянул губы в улыбке Сырдон.
– Я говорю о совсем другом уровне доходов, – гость подошёл ближе. – Ваши песни…
– Я пою не за деньги, – перебил Нарт.
Гость упёрся одной рукой в гримёрный столик, другой в спинку кресла и навис над Сырдоном, пахнуло тонким ароматом дорогого одеколона с ещё более тонким оттенком оружейной смазки:
